Надоели шутники, тыкающие всем в лицо сложностью русского курсива и словом "дышишь"? Вот баян 14 века, сочиненный для демонстрации того, как же тяжко читать готический шрифт:

Текст на картинке выше такой:

"mimi numinum niuium minimi munium nimium uini muniminum imminui uiui minimum uolunt"

"The snow gods’ smallest mimes do not wish in any way in their lives for the great duty of the defenses of wine to be diminished."

Точек над і нет, v пишется как u, очень замечательно.

Единичная палка, из которой состоят все эти буквы, называется миним. Средневековые ребята поняли, что много минимов подряд — не оч, поэтому, вместо того, чтоб просто более разные буквы сочинить, приноровились перед буквами n, m или v, которые уже состоят из двух-трёх минимов, букву u заменять на букву o, во имя уменьшения количества палок. Пишут, что именно поэтому мы сейчас в словах come, love и honey пишем o там, где раньше была краткая ŭ.

какой-то осенью, когда вся жизнь ещё протекала в стенах школы, кто-то из учеников принёс с собой на занятие ребаб. в тот первый раз мохаммед сложил мои ладони вместе и знаком показал, что нужно хлопать в ритм. если задуматься, то он всегда так или иначе говорил, что понимание и внимание — одного корня, что ливанская музыка только наполовину для слушающего. песня не поётся в один голос — каждую фразу выслушивают и повторяют уже хором, в тон или не в тон, меняя слова на ходу. мохаммед учил нас, что и простые слова оборачиваются музыкой тоже. если крикнуть на улице huriya в один голос, то на следующий шаг отзовутся несколько. прошли годы, и оказалось, что отзовутся и из бейрута, и из маленькой деревни во франции, и из-за соседнего стола в читальном зале британской библиотеки. и раз мы знаем, как друг друга слышать, я обещаю слушать. а когда закончатся слова, начнётся музыка.

первая сотня страниц ‘трилогии корфу’ удивляет в первую очередь тем, насколько невыносим ларри даррелл. у ларри все черты неудавшегося писателя: непропорциональное достижениям эго, нарциссизм, открытое презрение или снисходительное отношение к окружающим, болезненное самомнение как двигатель отношений и так далее. и только позже оказывается, что под панцирем эгоцентризма ларри в первую очередь любит не себя и не мечту о собственном успехе, а свою несуразную семью (хоть, например, из собственных мемуаров о жизни на корфу он полностью исключит своего брата лесли). так из невыносимого ларри он превращается в человека, который позже напишет ‘александрийский квартет’ с той же претенциозностью, но и с той же чуткостью, уже переставшей быть тайной. speaking about beautiful butterflies and all.

анжело пинто, ванна и кот, ок. 1944. фонд барнс

немножко макс эрнст, немножко кирико

(всем привет! я вернулась)

Разговоры у кассы.
С одной стороны, как известно, книги по 10 рублей, а с другой - антикварка. И там, и там копаются мужчины. Один извлекает книжку из груды дешёвых:
- Как избавиться от облысения! Всего за 10 рублей!
- Это не работает, - томно доносится от полки со старинными книгами.
Любитель антиквариата знает, что говорит. Он безнадёжно лыс.

https://www.currenttime.tv/a/29752150.html?fbclid=IwAR1q30v2llgVMMQU1r8COegoakOjdj-3_Wm8ElBptuAq2h9ihh-6MK_mbII совершенно волшебный :((( внутри ролик про него

как я люблю читать @chekhovpishet!

«Актрисуля, вот уже два дня и две ночи, как от тебя нет писем. Значит, ты меня уже бросила? Уже не любишь? Если так, то напиши, и я вышлю тебе твои сорочки, которые лежат у меня в шкафу, а ты вышли мне калоши мои глубокие. Если же не разлюбила, то пусть всё остаётся по-старому».

на фоне эмигрантской маеты и вороха бумаг, которые нужно забрать, подписать, перетащить, выжечь себе на лбу, рабочие вещи кажутся менее важными — а может быть, важными они не были никогда, а были другим шумом, подвидом пустоты, вариацией на тему. неопределённость окутывает, иногда — цепью, но сейчас здесь зимнее небо с мягкими облаками и уже совсем другой, почти тёплый свет. сейчас здесь цветут подснежники у кромки парка по дороге домой, а на пороге лежат открытки оттуда, где нас нет. тем яснее: именно здесь всегда было хорошо.

приснилось, что иду по осеннему холму с березками, нахожу два подберезовика и иду дальше, но потом понимаю, что это не трава пожухлая, а шерсть. и холм дышит и двигается

zmeeley