«Обучение искусству раскалывания орехов протекает долго и мучительно <...> Если шимпанзе из Боссу не научился колоть орехи до 5 лет, то не научится уже никогда. Бедная обезьяна будет до конца своих дней с завистью смотреть на соплеменников, ловко колющих орехи, но так и не сообразит, в чём же тут секрет. Таких „двоечников“ в популяции Боссу примерно четверть».
«Здравствуй, Санта-Клаус. Здравствуй, св. Николай, – что в твоем мешке испачканном кровью подарки из северных книжных лавок писчая бумага из рыбьих костей вечное перо известкового льда связующие союзы пропитанные жиром нерпы. Твои волосы вымазаны в саже, на подошвах сапог – ошметки глины и нечистот с окраин Мир Ликийских» (Львовский)
Forwarded from Canal du Midi
Набоков про нас про всех.
«Щеголев пошел рассуждать о политике. Как многим бесплатным болтунам, ему казалось, что вычитанные им из газет сообщения болтунов платных складываются у него в стройную схему, следуя которой, логический и трезвый ум «(его ум, в данном случае) без труда может объяснить и предвидеть множество мировых событий».
«Щеголев пошел рассуждать о политике. Как многим бесплатным болтунам, ему казалось, что вычитанные им из газет сообщения болтунов платных складываются у него в стройную схему, следуя которой, логический и трезвый ум «(его ум, в данном случае) без труда может объяснить и предвидеть множество мировых событий».
«"Был еще такой случай. В сорок пятом году пошли мы с отцом в Сандуновскую баню. Ходили мы туда каждую субботу, — еще до войны, с тех пор, как мне исполнилось пять лет, отец брал меня с собой. Я очень любил ходить с отцом в баню: там был бассейн, там можно было плавать (в этом бассейне отец и научил меня плавать, когда мне было пять лет). Перед бассейном отец всегда мылся у одного и того же банщика, Федора. «Кто сам моется, у того кожа не дышит, — говорил он. — Только банщик может открыть поры, чтобы кожа дышала».
И вот в тот раз отец только лег на лавку к Федору, — подошел невысокий упитанный человек, лет сорока и попросил отца освободить место, потому что имеет право мыться без очереди, ибо он генерал.
Когда он сказал, что он генерал, я почему-то сразу посмотрел на его пипиську. И банщик Федор тоже посмотрел на его пипиську. И отец…
— Товарищ, вы подождите немного, лег же уже человек! — сказал Федор.
— Что значит «лег»? Ты обязан сначала обслужить генерала! Правила надо соблюдать!
— А откуда мне знать, что вы генерал? На вас не написано.
— Потому что я тебе это сказал!
— А сейчас вот и этот товарищ скажет, что и он генерал, — Федор показал на отца. — И как я проверю, кто из вас врет?
— Хорошо, — процедил упитанный и ушел.
— Генералы! — сердито ворчал Федор, натирая отца. — Правильно Ленин сделал, что шпокнул их всех. Нет, новые появились! Я бы их на Лобное место — и розгами, розгами!
И тут банщик вдруг замолчал и перестал тереть отца: между лавок, шлепая босыми ногами по мокрому кафельному полу, шел человек в генеральском кителе с орденами, надетом на голое тело.
И тут все перестали мыться и молча смотрели на это явление. И опять я заметил, что все внимание почему-то концентрировалось на его пипиське. Ну, пиписька как пиписька, ничего особенного. У отца и боевых орденов больше, и…
— Пошли в душ, шкет, — сказал отец и слез с лавки.
В душевой я спросил:
— Пап, а почему ты не сказал, что ты тоже генерал?
— Перед Федором неудобно. Подумал бы, что я такой же мудак.
...
В Московском архитектурном я учился без особых провалов и достижений. У нашей группы было два мастера — Юрий Николаевич Шевердяев и Михаил Федорович Оленев. Оленев — скромный, похожий на сельского учителя — был все время с нами. Оленев был очень болен, и мы старались не задерживать его долго у своих подрамников, чтобы он не уставал. Но он все равно каждый раз засиживался с нами допоздна — увлекался. Он накладывал на чертеж кальку, брал свой любимый мягкий цанговый карандаш «Кохинор 6В», думал и по кальке правил проект… А потом рисовал возле здания для масштаба что-нибудь забавное: бородатого старика на самокате, пожарника на качелях, афишную тумбу, на которую задрала ногу собачка… Мне, когда я проектировал южный вокзал, он нарисовал шарманщика на перроне, а в небе — глазастый вертолет, с которого спрыгнул парашютист в железнодорожной форме…
Михаил Федорович умер. Гроб стоял в институте, в большой пустой комнате. Ночью мы с моими друзьями Олегом Жагаром и Димой Жабицким, как это положено, дежурили у гроба. На стене висела картина Михаила Федоровича: открытое окно, на подоконнике глиняный горшок, в горшке — цветок, за окном ровное небо. Все скупо и просто… Но там, за окном, было столько воздуха и столько радости, что я заплакал."
...
Это я просто вставил первое, что вспомнилось из книжек Данелии. У меня, как у всех, есть несколько личных евангелий - и среди них эти книжки ("Безбилетный пассажир", "Тостуемый пьет до дна", "Кот ушел, а улыбка осталась"). Они, вроде бы, ни на что серьезное не претендуют, байки, шуточки, вроде анекдотов Ходжи Насреддина. Но это маскровка, на самом деле это сказки великого мудреца.
И вот в тот раз отец только лег на лавку к Федору, — подошел невысокий упитанный человек, лет сорока и попросил отца освободить место, потому что имеет право мыться без очереди, ибо он генерал.
Когда он сказал, что он генерал, я почему-то сразу посмотрел на его пипиську. И банщик Федор тоже посмотрел на его пипиську. И отец…
— Товарищ, вы подождите немного, лег же уже человек! — сказал Федор.
— Что значит «лег»? Ты обязан сначала обслужить генерала! Правила надо соблюдать!
— А откуда мне знать, что вы генерал? На вас не написано.
— Потому что я тебе это сказал!
— А сейчас вот и этот товарищ скажет, что и он генерал, — Федор показал на отца. — И как я проверю, кто из вас врет?
— Хорошо, — процедил упитанный и ушел.
— Генералы! — сердито ворчал Федор, натирая отца. — Правильно Ленин сделал, что шпокнул их всех. Нет, новые появились! Я бы их на Лобное место — и розгами, розгами!
И тут банщик вдруг замолчал и перестал тереть отца: между лавок, шлепая босыми ногами по мокрому кафельному полу, шел человек в генеральском кителе с орденами, надетом на голое тело.
И тут все перестали мыться и молча смотрели на это явление. И опять я заметил, что все внимание почему-то концентрировалось на его пипиське. Ну, пиписька как пиписька, ничего особенного. У отца и боевых орденов больше, и…
— Пошли в душ, шкет, — сказал отец и слез с лавки.
В душевой я спросил:
— Пап, а почему ты не сказал, что ты тоже генерал?
— Перед Федором неудобно. Подумал бы, что я такой же мудак.
...
В Московском архитектурном я учился без особых провалов и достижений. У нашей группы было два мастера — Юрий Николаевич Шевердяев и Михаил Федорович Оленев. Оленев — скромный, похожий на сельского учителя — был все время с нами. Оленев был очень болен, и мы старались не задерживать его долго у своих подрамников, чтобы он не уставал. Но он все равно каждый раз засиживался с нами допоздна — увлекался. Он накладывал на чертеж кальку, брал свой любимый мягкий цанговый карандаш «Кохинор 6В», думал и по кальке правил проект… А потом рисовал возле здания для масштаба что-нибудь забавное: бородатого старика на самокате, пожарника на качелях, афишную тумбу, на которую задрала ногу собачка… Мне, когда я проектировал южный вокзал, он нарисовал шарманщика на перроне, а в небе — глазастый вертолет, с которого спрыгнул парашютист в железнодорожной форме…
Михаил Федорович умер. Гроб стоял в институте, в большой пустой комнате. Ночью мы с моими друзьями Олегом Жагаром и Димой Жабицким, как это положено, дежурили у гроба. На стене висела картина Михаила Федоровича: открытое окно, на подоконнике глиняный горшок, в горшке — цветок, за окном ровное небо. Все скупо и просто… Но там, за окном, было столько воздуха и столько радости, что я заплакал."
...
Это я просто вставил первое, что вспомнилось из книжек Данелии. У меня, как у всех, есть несколько личных евангелий - и среди них эти книжки ("Безбилетный пассажир", "Тостуемый пьет до дна", "Кот ушел, а улыбка осталась"). Они, вроде бы, ни на что серьезное не претендуют, байки, шуточки, вроде анекдотов Ходжи Насреддина. Но это маскровка, на самом деле это сказки великого мудреца.
Георгий Николаевич, мне кажется, не был веселым и благостным человеком - скорее, пессимистом и скептиком. У меня сложилось какое-то общее ощущение от людей этой породы - Окуджавы, Габриадзе, Айлисли, Бадридзе - таких очень интеллигентных, сдержанных и скромных пожилых кавказцев. Людей, по натуре чрезвычайно чувствительных, но воспитанных в строгих представлениях о чести. На контрасте с этим они очень хорошо узнали, как много в жизни лжи и несправедливостей, но научились не подавать виду, лишь мягко шутить в ответ. Ощущение от них всех грустное и при этом какое-то потрясающее.
"Меня иногда спрашивают: неужели в жизни вы не встречали сволочей? Почему о них не пишете в своих книгах? Встречал сволочей и предателей. И немало. Но все они крепко-накрепко заперты в мусорном ящике моей памяти. И вход им в мои воспоминания строго запрещен.
Между прочим. Хотелось бы, когда я окажусь Там, чтобы кто-нибудь, прочитав эти книги, сказал: - Кот ушел, а улыбка осталась."
У Данелии, как ни странно, была парочка неудачных фильмов, "Фортуна" например. Но там великий последний кадр. Помните, там Кикабидзе, бывший морской капитан, который гложет себя за то, что дал погибнуть своему кораблю с командой, а сам выжил. Теперь он служит на никому не нужном теплоходике где-то на Волге и молча переживает свою трагедию. И вот по чьему-то распиздяйству (уже не помню, давно смотрел) теплоходик терпит крушение, начинает тонуть. Капитан чувствует, что час настал, торжественно надевает китель, фуражку, поднимается на мостик и берет под козырек, чтобы наконец-то погибнуть, как подобает моряку. И тут это корыто садится на дно. И голова Кикабидзе остается одиноко и нелепо торчать над водой.
Кажется, что у Данелии нет пафоса. А на самом деле весь кайф в том у него очень-очень много чувства и пафоса. Просто он имеет силу каждый раз, через боль, над собой смеяться.
В итоге-то только улыбка и останется, конечно».
Шура Буртин
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=2405670142787615&set=a.182749461746372&type=3&theater
"Меня иногда спрашивают: неужели в жизни вы не встречали сволочей? Почему о них не пишете в своих книгах? Встречал сволочей и предателей. И немало. Но все они крепко-накрепко заперты в мусорном ящике моей памяти. И вход им в мои воспоминания строго запрещен.
Между прочим. Хотелось бы, когда я окажусь Там, чтобы кто-нибудь, прочитав эти книги, сказал: - Кот ушел, а улыбка осталась."
У Данелии, как ни странно, была парочка неудачных фильмов, "Фортуна" например. Но там великий последний кадр. Помните, там Кикабидзе, бывший морской капитан, который гложет себя за то, что дал погибнуть своему кораблю с командой, а сам выжил. Теперь он служит на никому не нужном теплоходике где-то на Волге и молча переживает свою трагедию. И вот по чьему-то распиздяйству (уже не помню, давно смотрел) теплоходик терпит крушение, начинает тонуть. Капитан чувствует, что час настал, торжественно надевает китель, фуражку, поднимается на мостик и берет под козырек, чтобы наконец-то погибнуть, как подобает моряку. И тут это корыто садится на дно. И голова Кикабидзе остается одиноко и нелепо торчать над водой.
Кажется, что у Данелии нет пафоса. А на самом деле весь кайф в том у него очень-очень много чувства и пафоса. Просто он имеет силу каждый раз, через боль, над собой смеяться.
В итоге-то только улыбка и останется, конечно».
Шура Буртин
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=2405670142787615&set=a.182749461746372&type=3&theater
Facebook
Shura Burtin
"Был еще такой случай. В сорок пятом году пошли мы с отцом в Сандуновскую баню. Ходили мы туда каждую субботу, — еще до войны, с тех пор, как мне исполнилось пять лет, отец брал меня с собой. Я очень...
Forwarded from Северное техно
Читаю Хайдеггера. Алкаш под окном орёт: «На моё я мне похуй! Я никогда не дружил со своим! Я человек и мне поебать!». Видимо, уже дочитал.
Forwarded from ось трунок блекоти його ти проковтни
сон
Каждый, кому по какой-то причине сегодня плохо,
пусть этой ночью увидит светлый спокойный сон:
медленный, скажем, день, полный полыни (куда без полыни) и чертополоха,
брошенных металлоконструкций, раннего сентября, древних промзон.
[nev@d@ ] как настроение?
[=nvm_lj=] норм :)
[nev@d@ ] где ты?
[=nvm_lj=] похоже, нигде
[nev@d@ ] чем занимаешься?
[=nvm_lj=] стою у костра, запаленного на рассыпающейся бетонной плите.
(эту помятую гильзу оставлю себе, потому что ну я же ее нашёл
рядом стоят и смотрят на небо — все восемь, я посчитал — любимые люди
радуюсь, глядя на них — все живы, всё молча, всем хорошо;
и не могу поверить, что завтра из них никто
этот мой сон даже помнить не будет).
#владимир_навроцкий
Каждый, кому по какой-то причине сегодня плохо,
пусть этой ночью увидит светлый спокойный сон:
медленный, скажем, день, полный полыни (куда без полыни) и чертополоха,
брошенных металлоконструкций, раннего сентября, древних промзон.
[nev@d@ ] как настроение?
[=nvm_lj=] норм :)
[nev@d@ ] где ты?
[=nvm_lj=] похоже, нигде
[nev@d@ ] чем занимаешься?
[=nvm_lj=] стою у костра, запаленного на рассыпающейся бетонной плите.
(эту помятую гильзу оставлю себе, потому что ну я же ее нашёл
рядом стоят и смотрят на небо — все восемь, я посчитал — любимые люди
радуюсь, глядя на них — все живы, всё молча, всем хорошо;
и не могу поверить, что завтра из них никто
этот мой сон даже помнить не будет).
#владимир_навроцкий