#jjk #махито #итадори
Часть 1.
Город тонул в сумерках, уличные фонари мерцали, как уставшие глаза. Юдзи Итадори шёл по пустынным переулкам, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Всё было, как всегда: спасённые люди, побеждённые проклятия, благодарные улыбки. Но чем больше он делал, тем сильнее ощущал пустоту внутри.
Жители города давно уснули, но Юдзи Итадори всё ещё бодрствовал. Он смотрел на небо, и смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за городского смога. Ветер шевелил его розовые волосы, но не мог унести тяжесть, что оседала в груди.
Сколько ещё?
Сколько раз ему придётся улыбаться, кивать, говорить "я справлюсь"?
Он сжал кулаки.
"Герой" — это слово звучало как проклятие.
Он не заметил, как свернул в тёмный переулок, где запах сырости смешивался с чем-то сладковато-гнилостным. И тут — шаги. Лёгкие, почти неслышные, но Итадори почувствовал их кожей. А следом — шорох. Тихий, едва уловимый, будто кто-то провёл пальцами по стене в соседнем переулке. Итадори насторожился, но не подал виду.
— Не поворачивайся, — прошептал знакомый голос. — Просто слушай.
Махито.
Он стоял где-то сзади, в тени, но Итадори чувствовал его взгляд — липкий, как смола.
— Ты сегодня спас ещё троих, да? — продолжило проклятие. Его голос звучал почти ласково. — И что ты почувствовал, когда они плакали от благодарности? Облегчение? Радость?
Итадори молчал.
— Или… пустоту? — голос Махито прозвучал прямо у него за спиной, тёплый, словно ладонь, прижатая к горлу.
Сердце ёкнуло. Итадори стиснул зубы.
— Отвали.
Махито рассмеялся — низко, грудью, словно делился с ним какой-то пошлой шуткой.
— Я же прав. Ты отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь… а что получаешь взамен? Ожидания. Требования. — Пауза. Шаги ближе. — А когда ты в последний раз просто существовал, Юдзи?
Итадори резко обернулся, но за спиной никого не было. Только тень, скользнувшая по стене.
———————————————————————
Он начал замечать его везде.
В отражении витрин, когда шёл по улице. В толпе, где на секунду мелькало знакомое лицо, составленное из швов. В окне напротив, когда поздно ночью не мог уснуть.
А ещё он приходил — в тени, во снах, в промежутках между боями. Шёпотом напоминал:
"Ты же устал".
"Ты же ненавидишь это".
"Почему ты всё ещё держишься?"
"Ты не обязан" — звучало у него за спиной, когда он в очередной раз соглашался на миссию.
"Они сожрут тебя живьём" — шептали стены, когда благодарные люди хватали его за руки.
"Ты же знаешь, что они никогда не поймут" — доносилось из темноты, когда он лежал без сна, уставившись в потолок.
Итадори стискивал зубы.
— Я не такой.
Но чем громче он говорил это, тем тише звучало внутри.
Однажды ночью Махито явился по-настоящему.
Не тенью, не голосом — а всей своей уродливой, откровенной плотью. Он сидел на подоконнике в комнате Итадори, качал ногами и улыбался.
— Ты скучаешь по Сукуне, да? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Хоть он и не скрывал, что ты — всего лишь сосуд. Зато не врал.
Махито приблизился, вдохнул воздух рядом с его шеей, как будто пробуя его на вкус.
— Устал, да? Тащить на себе всех этих людей. Быть их надеждой. — Палец с неровными суставами провёл по его плечу. — А ведь ты же знаешь… ты не обязан быть сильным.
Сердце Итадори сжалось.
— Заткнись.
— Почему? Потому что правда болит? — Махито засмеялся, и звук был похож на треск ломающихся костей. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но я-то вижу. Вижу, как ты хочешь упасть.
Итадори резко схватил Махито за шиворот. Но проклятие только рассмеялось.
— Давай, ударь меня. Докажи, что ты всё ещё герой.
Рука дрогнула.
И тогда Махито притянул его ближе, губы почти касались уха:
— Или… можешь просто перестать сопротивляться, — пальцы скользнули по шее Итадори, холодные и шершавые.
И Итадори... Не оттолкнул его.
Часть 1.
Город тонул в сумерках, уличные фонари мерцали, как уставшие глаза. Юдзи Итадори шёл по пустынным переулкам, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Всё было, как всегда: спасённые люди, побеждённые проклятия, благодарные улыбки. Но чем больше он делал, тем сильнее ощущал пустоту внутри.
Жители города давно уснули, но Юдзи Итадори всё ещё бодрствовал. Он смотрел на небо, и смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за городского смога. Ветер шевелил его розовые волосы, но не мог унести тяжесть, что оседала в груди.
Сколько ещё?
Сколько раз ему придётся улыбаться, кивать, говорить "я справлюсь"?
Он сжал кулаки.
"Герой" — это слово звучало как проклятие.
Он не заметил, как свернул в тёмный переулок, где запах сырости смешивался с чем-то сладковато-гнилостным. И тут — шаги. Лёгкие, почти неслышные, но Итадори почувствовал их кожей. А следом — шорох. Тихий, едва уловимый, будто кто-то провёл пальцами по стене в соседнем переулке. Итадори насторожился, но не подал виду.
— Не поворачивайся, — прошептал знакомый голос. — Просто слушай.
Махито.
Он стоял где-то сзади, в тени, но Итадори чувствовал его взгляд — липкий, как смола.
— Ты сегодня спас ещё троих, да? — продолжило проклятие. Его голос звучал почти ласково. — И что ты почувствовал, когда они плакали от благодарности? Облегчение? Радость?
Итадори молчал.
— Или… пустоту? — голос Махито прозвучал прямо у него за спиной, тёплый, словно ладонь, прижатая к горлу.
Сердце ёкнуло. Итадори стиснул зубы.
— Отвали.
Махито рассмеялся — низко, грудью, словно делился с ним какой-то пошлой шуткой.
— Я же прав. Ты отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь… а что получаешь взамен? Ожидания. Требования. — Пауза. Шаги ближе. — А когда ты в последний раз просто существовал, Юдзи?
Итадори резко обернулся, но за спиной никого не было. Только тень, скользнувшая по стене.
———————————————————————
Он начал замечать его везде.
В отражении витрин, когда шёл по улице. В толпе, где на секунду мелькало знакомое лицо, составленное из швов. В окне напротив, когда поздно ночью не мог уснуть.
А ещё он приходил — в тени, во снах, в промежутках между боями. Шёпотом напоминал:
"Ты же устал".
"Ты же ненавидишь это".
"Почему ты всё ещё держишься?"
"Ты не обязан" — звучало у него за спиной, когда он в очередной раз соглашался на миссию.
"Они сожрут тебя живьём" — шептали стены, когда благодарные люди хватали его за руки.
"Ты же знаешь, что они никогда не поймут" — доносилось из темноты, когда он лежал без сна, уставившись в потолок.
Итадори стискивал зубы.
— Я не такой.
Но чем громче он говорил это, тем тише звучало внутри.
Однажды ночью Махито явился по-настоящему.
Не тенью, не голосом — а всей своей уродливой, откровенной плотью. Он сидел на подоконнике в комнате Итадори, качал ногами и улыбался.
— Ты скучаешь по Сукуне, да? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Хоть он и не скрывал, что ты — всего лишь сосуд. Зато не врал.
Махито приблизился, вдохнул воздух рядом с его шеей, как будто пробуя его на вкус.
— Устал, да? Тащить на себе всех этих людей. Быть их надеждой. — Палец с неровными суставами провёл по его плечу. — А ведь ты же знаешь… ты не обязан быть сильным.
Сердце Итадори сжалось.
— Заткнись.
— Почему? Потому что правда болит? — Махито засмеялся, и звук был похож на треск ломающихся костей. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но я-то вижу. Вижу, как ты хочешь упасть.
Итадори резко схватил Махито за шиворот. Но проклятие только рассмеялось.
— Давай, ударь меня. Докажи, что ты всё ещё герой.
Рука дрогнула.
И тогда Махито притянул его ближе, губы почти касались уха:
— Или… можешь просто перестать сопротивляться, — пальцы скользнули по шее Итадори, холодные и шершавые.
И Итадори... Не оттолкнул его.
❤2🤔1💘1
#jjk #махито #итадори
Часть 2
Темнота. Холодный бетон под спиной. Руки, скованные чем-то липким и живым – проклятая плоть Махито, обвившая запястья, как кандалы. Итадори дышал часто, губы приоткрыты, но не для протеста – просто потому, что забыл, как закрывать рот.
— Ну же, — Махито склонился над ним, его голос струился, как патока. — Скажи, что хочешь остановиться.
Итадори молчал.
— Ах да… ты ведь не хочешь.
Пальцы с неровными суставами впились в бёдра, оставляя синяки в форме полумесяцев. Боль была острой, чистой, как глоток ледяной воды после долгой жажды. Итадори ахнул – и тут же ненавидел себя за этот звук.
Махито усмехнулся.
— Как трогательно. Великий спаситель, корчащийся под проклятием.
Он действовал медленно, нарочито, будто разглядывая под микроскопом каждую дрожь, каждый спазм. Итадори чувствовал, как его тело предает его – тепло внизу живота, предательская податливость мышц.
— Посмотри на себя, — Махито прижал его голову к зеркальному осколку, вмурованному в стену. — Ты же наслаждаешься этим.
И самое страшное – он был прав.
Унижения были разными.
Иногда Махито заставлял его просить.
— Повтори, — он держал Итадори за волосы, наклоняя так, чтобы губы касались грязного пола.
— П-прошу…
— Не слышу.
— Прошу тебя!
Слюна капала на бетон.
Иногда – делал его беспомощным в мелочах.
— Открой рот, — Махито протягивал ему кусок яблока, держа его между пальцев, как подачку.
Итадори ненавидел, как его тело слушалось без слов. Но самая страшная часть – это то, что происходило после. Когда Махито уходил, оставляя его лежать в луже собственного стыда. И Итадори… Приходил снова.
— Сегодня ты будешь сам, — Махито откинулся на груде развалившейся мебели, развалившись, как король на троне. — Покажи, как сильно ты этого хочешь.
Итадори стоял на коленях, дрожа.
— Я…
— Ты что?
— Я не могу.
Махито рассмеялся.
— Но ты уже это делаешь.
И это был момент, когда Итадори понимал – он проиграл. Не тогда, когда впервые позволил прикоснуться к себе. А сейчас.
Когда сам потянулся к нему.
Когда застонал, не дожидаясь приказа.
Когда понял, что в этом падении – больше свободы, чем во всех его подвигах.
Махито гладил его по волосам, как пса, и Итадори вилял хвостом. И это было хуже всего. И лучше.
Потому что впервые за долгое время он мог не думать.
Просто – быть.
Часть 2
Темнота. Холодный бетон под спиной. Руки, скованные чем-то липким и живым – проклятая плоть Махито, обвившая запястья, как кандалы. Итадори дышал часто, губы приоткрыты, но не для протеста – просто потому, что забыл, как закрывать рот.
— Ну же, — Махито склонился над ним, его голос струился, как патока. — Скажи, что хочешь остановиться.
Итадори молчал.
— Ах да… ты ведь не хочешь.
Пальцы с неровными суставами впились в бёдра, оставляя синяки в форме полумесяцев. Боль была острой, чистой, как глоток ледяной воды после долгой жажды. Итадори ахнул – и тут же ненавидел себя за этот звук.
Махито усмехнулся.
— Как трогательно. Великий спаситель, корчащийся под проклятием.
Он действовал медленно, нарочито, будто разглядывая под микроскопом каждую дрожь, каждый спазм. Итадори чувствовал, как его тело предает его – тепло внизу живота, предательская податливость мышц.
— Посмотри на себя, — Махито прижал его голову к зеркальному осколку, вмурованному в стену. — Ты же наслаждаешься этим.
И самое страшное – он был прав.
Унижения были разными.
Иногда Махито заставлял его просить.
— Повтори, — он держал Итадори за волосы, наклоняя так, чтобы губы касались грязного пола.
— П-прошу…
— Не слышу.
— Прошу тебя!
Слюна капала на бетон.
Иногда – делал его беспомощным в мелочах.
— Открой рот, — Махито протягивал ему кусок яблока, держа его между пальцев, как подачку.
Итадори ненавидел, как его тело слушалось без слов. Но самая страшная часть – это то, что происходило после. Когда Махито уходил, оставляя его лежать в луже собственного стыда. И Итадори… Приходил снова.
— Сегодня ты будешь сам, — Махито откинулся на груде развалившейся мебели, развалившись, как король на троне. — Покажи, как сильно ты этого хочешь.
Итадори стоял на коленях, дрожа.
— Я…
— Ты что?
— Я не могу.
Махито рассмеялся.
— Но ты уже это делаешь.
И это был момент, когда Итадори понимал – он проиграл. Не тогда, когда впервые позволил прикоснуться к себе. А сейчас.
Когда сам потянулся к нему.
Когда застонал, не дожидаясь приказа.
Когда понял, что в этом падении – больше свободы, чем во всех его подвигах.
Махито гладил его по волосам, как пса, и Итадори вилял хвостом. И это было хуже всего. И лучше.
Потому что впервые за долгое время он мог не думать.
Просто – быть.
❤3🤔1
#jjk
Аушка на расщепление Сукуны и Итадори на отдельные тела. Только Сукуна хочет получить пацана и телом, и душой
°°°
Комната Итадори погружена в полумрак, лишь лунный свет скользит по стенам. Он спит, но внезапно просыпается от ощущения что, чьи-то пальцы медленно проводят по его животу, чуть ниже пупка, едва касаясь кожи.
Сукуна сидит на краю кровати, его красные глаза горят в темноте, как тлеющие угли. Он не нападает, не требует, а просто наблюдает, как Итадори замирает, тело напрягается, но... не отталкивает его.
— Ты чувствуешь это? — голос Сукуны низкий, ласково-обманчивый. — Твой пульс ускоряется
Его ладонь скользит вверх, останавливаясь на груди Юджи, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце. Страх? Волнение? Сукуна лишь ухмыляется
Он не спешит. Каждое движение рассчитано, что пальцы впиваются в кожу ровно настолько, чтобы оставить следы, но не боль. Он дразнит. Слегка нагибается, вдыхая запах кожи Итадори у шеи, губы почти касаются кожи, но не целуют. Проводит ногтëм по внутренней стороне бедра, заставляя мышцы дёргаться. Прикусывает мочку уха, наслаждаясь подавленным стоном. Итадори пытается оттолкнуть его, но Сукуна лишь смеётся - его хватка железная.
— Ты хочешь этого, просто боишься признаться
Сукуна не просто трогает - он метит. Синяки на бёдрах отчётливо проступают. Следы зубов на плече горят под одеждой, что забыть о них невозможно. Шрамы от проклятой энергии, которые не заживают. Они ноют, напоминая Итадори о каждом прикосновении. Но Сукуна никогда не доводит до конца, изводя из раза в раз
А потом... Сукуна исчезает на дни, недели, но Итадори чувствует его всегда и это буквально ощущается как издевательство. Во сне чувствует горячее дыхание на шее, от чего постоянно вздрагивает. А в бою будто кто-то ему помогает, однако потом слишком крепко сжимает его талию. Для Итадори всё это ощущается как пытка. А одним вечером он приходит в ужас, осознавая, что ищет эти прикосновения
Однажды ночью Сукуна прижимает его к стене, и на этот раз Итадори не сопротивляется.
— Ну? — Король Проклятий по-свойски лапает тело перед собой, а затем крепко прижимает руки Итадори к стене — Скажи, что хочешь меня — горячий шёпот прямо в ухо.
Итадори молчит, отводит взгляд, тяжело сглатывает и тихо просит:
— Прошу...
— Чего ты просишь? — издевательски тянет Сукуна.
Итадори нервно дёргается.
— Я-я... Хочу тебя — тихо, на выдохе, с быстро бьющимся сердцем произносит Итадори
— Повтори. Громче. — не просьба - приказ.
Аушка на расщепление Сукуны и Итадори на отдельные тела. Только Сукуна хочет получить пацана и телом, и душой
°°°
Комната Итадори погружена в полумрак, лишь лунный свет скользит по стенам. Он спит, но внезапно просыпается от ощущения что, чьи-то пальцы медленно проводят по его животу, чуть ниже пупка, едва касаясь кожи.
Сукуна сидит на краю кровати, его красные глаза горят в темноте, как тлеющие угли. Он не нападает, не требует, а просто наблюдает, как Итадори замирает, тело напрягается, но... не отталкивает его.
— Ты чувствуешь это? — голос Сукуны низкий, ласково-обманчивый. — Твой пульс ускоряется
Его ладонь скользит вверх, останавливаясь на груди Юджи, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце. Страх? Волнение? Сукуна лишь ухмыляется
Он не спешит. Каждое движение рассчитано, что пальцы впиваются в кожу ровно настолько, чтобы оставить следы, но не боль. Он дразнит. Слегка нагибается, вдыхая запах кожи Итадори у шеи, губы почти касаются кожи, но не целуют. Проводит ногтëм по внутренней стороне бедра, заставляя мышцы дёргаться. Прикусывает мочку уха, наслаждаясь подавленным стоном. Итадори пытается оттолкнуть его, но Сукуна лишь смеётся - его хватка железная.
— Ты хочешь этого, просто боишься признаться
Сукуна не просто трогает - он метит. Синяки на бёдрах отчётливо проступают. Следы зубов на плече горят под одеждой, что забыть о них невозможно. Шрамы от проклятой энергии, которые не заживают. Они ноют, напоминая Итадори о каждом прикосновении. Но Сукуна никогда не доводит до конца, изводя из раза в раз
А потом... Сукуна исчезает на дни, недели, но Итадори чувствует его всегда и это буквально ощущается как издевательство. Во сне чувствует горячее дыхание на шее, от чего постоянно вздрагивает. А в бою будто кто-то ему помогает, однако потом слишком крепко сжимает его талию. Для Итадори всё это ощущается как пытка. А одним вечером он приходит в ужас, осознавая, что ищет эти прикосновения
Однажды ночью Сукуна прижимает его к стене, и на этот раз Итадори не сопротивляется.
— Ну? — Король Проклятий по-свойски лапает тело перед собой, а затем крепко прижимает руки Итадори к стене — Скажи, что хочешь меня — горячий шёпот прямо в ухо.
Итадори молчит, отводит взгляд, тяжело сглатывает и тихо просит:
— Прошу...
— Чего ты просишь? — издевательски тянет Сукуна.
Итадори нервно дёргается.
— Я-я... Хочу тебя — тихо, на выдохе, с быстро бьющимся сердцем произносит Итадори
— Повтори. Громче. — не просьба - приказ.
❤1🤯1
#ври #aftg
Аушка на то, что у Нила есть брат-близнец (влажная мечта Кевина).
°°°
Кевин Дэй привык к хаосу. Но сейчас он окаменел, стоя на пороге, и лишь пакет с едой с глухим шуршанием упал на пол.
Перед ним стояло два Нила.
Его Нил - тот самый, с вечно насмешливым прищуром и привычкой носить его чёрные толстовки - стоял, облокотившись о дверной косяк. А рядом...
- Ты что, клонировался? – выдавил Кевин.
Нил фыркнул, отстраняясь, чтобы пропустить его внутрь. - Встречай, это Нейт. Мой брат.
Близнец поднял голову. Он имеет такие же острые скулы, такой же хищный прикус, только волосы светлее, выгоревшие на солнце, и в глазах меньше безумия, но больше... вызова?
Кевин почувствовал, как у него пересохло во рту. В комнате выглядело всё как обычно: разбросанные вещи, ноутбуки на столах, пустые банки из-под энергетиков. Нейт развалился на диване, заняв ровно столько места, сколько занимал бы Нил, то есть всё.
- Так вот где ты пропадаешь, – Нейт оглядел комнату, задержав взгляд на Кевине. - Мило.
Нил плюхнулся рядом, их плечи соприкоснулись.
- Ты не представляешь, как я скучал по этому лицу, – Нил дёрнул брата за прядь волос.
Кевин откашлялся.
- Вы... одинаковые
Нейт рассмеялся – и это был точно такой же смех, только чуть глубже.
- Не совсем. Хочешь, покажу чем разные? - не вопрос - вызов.
Нил поднял бровь, наблюдая, как Кевин нервно переминается с ноги на ногу.
- Что, Дэй, язык проглотил? Нейт, смотри-ка - наш крутой игрок теряет дар речи. - насмешливо протянул Нил, продолжая хищно наблюдать за Кевином.
- Я просто... пытаюсь понять, не сон ли это.
Нейт нежно и почти невесомо коснулся Кевина в районе бедра.
- Могу ущипнуть, если хочешь - голос близнеца зазвучал глубже - Наконец-то я могу воочию увидеть того самого Кевина.
И Дэй не в силах мыслить быстро и связано, особенно когда его так нагло усадили на колени, вызвав табун мурашек лишь одним горячии шёпотом на ухо и по-свойски облапав бёдра. Особенно когда на него смотрел Нил, будто огромная кошка.
Комната внезапно стала очень тесной и душной. Кевин нервно дëрнулся, то ли пытаясь убежать, то ли наоборот.
- Нравится? - ухмыльнулся Нил, наблюдая за его реакцией.
- Мне кажется, я ему очень нравлюсь. - прошептал Нейт, обводя пальцем воротник.
Мозг, да и тело Кевина плавятся из-за этих двух пар глаз. Они смотрят на него хищно, с диким голодом и любопытством.
И именно в этот момент распахивается дверь, на пороге возник Аарон. Его ледяной взгляд скользнул по троице, задержался на том, как Нейт прижимается к Кевину, и...
- О-о-о, нет. - просто сказал Аарон. - абсолютно нет.
- А.. Аарон, это не то, что ты... - начал было Кевин осипшим голосом.
- Я даже знать не хочу, - Аарон, не задерживаясь ни на секунду дольше, развернулся и вышел, хлопая дверью.
Нил рассмеялся, медленно подходя к Кевину со спины. Теперь они оба окружали его, и парень чувствовал, как его разум отчаянно пытается найти хоть каплю здравомыслия в этом безумии.
Нейт притянул Кевина вплотную к себе за ягодицы, не стесняясь их лапать. Нил забрался руками под футболку, прошептав в правое ухо:
- выбирай
- или не выбирай - добавил Нейт, шепча уже в левое ухо.
Кевин глухо застонал. Шею и лицо уже залило румянцем, а пальцы нервно сжались на одежде близнеца.
- умница - синхронно сказали близнецы.
Кевин обречён.
°°°
Если надо продолжение - кидаете денежку мне на счёт💅 💸
Аушка на то, что у Нила есть брат-близнец (влажная мечта Кевина).
°°°
Кевин Дэй привык к хаосу. Но сейчас он окаменел, стоя на пороге, и лишь пакет с едой с глухим шуршанием упал на пол.
Перед ним стояло два Нила.
Его Нил - тот самый, с вечно насмешливым прищуром и привычкой носить его чёрные толстовки - стоял, облокотившись о дверной косяк. А рядом...
- Ты что, клонировался? – выдавил Кевин.
Нил фыркнул, отстраняясь, чтобы пропустить его внутрь. - Встречай, это Нейт. Мой брат.
Близнец поднял голову. Он имеет такие же острые скулы, такой же хищный прикус, только волосы светлее, выгоревшие на солнце, и в глазах меньше безумия, но больше... вызова?
Кевин почувствовал, как у него пересохло во рту. В комнате выглядело всё как обычно: разбросанные вещи, ноутбуки на столах, пустые банки из-под энергетиков. Нейт развалился на диване, заняв ровно столько места, сколько занимал бы Нил, то есть всё.
- Так вот где ты пропадаешь, – Нейт оглядел комнату, задержав взгляд на Кевине. - Мило.
Нил плюхнулся рядом, их плечи соприкоснулись.
- Ты не представляешь, как я скучал по этому лицу, – Нил дёрнул брата за прядь волос.
Кевин откашлялся.
- Вы... одинаковые
Нейт рассмеялся – и это был точно такой же смех, только чуть глубже.
- Не совсем. Хочешь, покажу чем разные? - не вопрос - вызов.
Нил поднял бровь, наблюдая, как Кевин нервно переминается с ноги на ногу.
- Что, Дэй, язык проглотил? Нейт, смотри-ка - наш крутой игрок теряет дар речи. - насмешливо протянул Нил, продолжая хищно наблюдать за Кевином.
- Я просто... пытаюсь понять, не сон ли это.
Нейт нежно и почти невесомо коснулся Кевина в районе бедра.
- Могу ущипнуть, если хочешь - голос близнеца зазвучал глубже - Наконец-то я могу воочию увидеть того самого Кевина.
И Дэй не в силах мыслить быстро и связано, особенно когда его так нагло усадили на колени, вызвав табун мурашек лишь одним горячии шёпотом на ухо и по-свойски облапав бёдра. Особенно когда на него смотрел Нил, будто огромная кошка.
Комната внезапно стала очень тесной и душной. Кевин нервно дëрнулся, то ли пытаясь убежать, то ли наоборот.
- Нравится? - ухмыльнулся Нил, наблюдая за его реакцией.
- Мне кажется, я ему очень нравлюсь. - прошептал Нейт, обводя пальцем воротник.
Мозг, да и тело Кевина плавятся из-за этих двух пар глаз. Они смотрят на него хищно, с диким голодом и любопытством.
И именно в этот момент распахивается дверь, на пороге возник Аарон. Его ледяной взгляд скользнул по троице, задержался на том, как Нейт прижимается к Кевину, и...
- О-о-о, нет. - просто сказал Аарон. - абсолютно нет.
- А.. Аарон, это не то, что ты... - начал было Кевин осипшим голосом.
- Я даже знать не хочу, - Аарон, не задерживаясь ни на секунду дольше, развернулся и вышел, хлопая дверью.
Нил рассмеялся, медленно подходя к Кевину со спины. Теперь они оба окружали его, и парень чувствовал, как его разум отчаянно пытается найти хоть каплю здравомыслия в этом безумии.
Нейт притянул Кевина вплотную к себе за ягодицы, не стесняясь их лапать. Нил забрался руками под футболку, прошептав в правое ухо:
- выбирай
- или не выбирай - добавил Нейт, шепча уже в левое ухо.
Кевин глухо застонал. Шею и лицо уже залило румянцем, а пальцы нервно сжались на одежде близнеца.
- умница - синхронно сказали близнецы.
Кевин обречён.
°°°
Если надо продолжение - кидаете денежку мне на счёт💅 💸
💘4
#bnha #даби #шото
Эмоциональное состояние в последние две недели как американские горки от недохорошо до полный пиздец. Зато теперь есть идея для зарисовки.))
Шото, наверное, впервые почувствовал настолько острую тоску по кому-то. Да и чувствовал ли вообще до этого момента?
"Пап... Это он разочарование семьи?"
Эмоциональное состояние в последние две недели как американские горки от недохорошо до полный пиздец. Зато теперь есть идея для зарисовки.))
Шото, наверное, впервые почувствовал настолько острую тоску по кому-то. Да и чувствовал ли вообще до этого момента?
"Пап... Это он разочарование семьи?"
❤4
«Бога нет»
Сшиваю себя по швам – иглой, нитью, тишиной.
Под светом луны, что режет как нож.
Танец из последних сил – невозможно остановиться.
Та-та-та-та – это сердце стучит?
Или пуля в виске, что медленней всё?
Раз – и Бога нет. Два – пустота жрёт изнутри.
Три, четыре – бессонница сводит с ума.
Серебро звенит, отражает луну – воспоминания хранит.
Та-та-та-та – это танец или бред?
Я кружусь на краю, где теряется след.
Улыбнусь – но в глазах грузный свинец.
Белая кожа – как саван на мне.
Та-та-та-тата – иногда боль обретает ритм.
Тишина. Тайна. «Вскрыть 23.08»
Сшиваю себя по швам – иглой, нитью, тишиной.
Под светом луны, что режет как нож.
Танец из последних сил – невозможно остановиться.
Та-та-та-та – это сердце стучит?
Или пуля в виске, что медленней всё?
Раз – и Бога нет. Два – пустота жрёт изнутри.
Три, четыре – бессонница сводит с ума.
Серебро звенит, отражает луну – воспоминания хранит.
Та-та-та-та – это танец или бред?
Я кружусь на краю, где теряется след.
Улыбнусь – но в глазах грузный свинец.
Белая кожа – как саван на мне.
Та-та-та-тата – иногда боль обретает ритм.
Тишина. Тайна. «Вскрыть 23.08»
🔥3🤯3❤1😢1
Warning: Изнасилование
***
Солнце било в глаза, слепило, превращая мир в золотистое марево. Она шла, утонув в своих мыслях. День был ясным, тёплым, абсолютно безобидным.
Это произошло за мгновение. Тень, резкое движение сбоку. Ловушка из тел. Зрачки, прищуренные от солнца, расширились мгновенно, пытаясь осмыслить эту новую, невозможную реальность. Сердце заколотилось, выскакивая из груди.
Её руку сдавили с такой силой, что хрустнули кости. Чужая, грубая ладонь. Боль, острая и оглушающая. Второй парень рвал на ней одежду. Джинсы, плотные и обыденные, поддались с мерзким звуком рвущейся ткани. Короткий, отчаянный вдох замер в горле.
Ей сжали челюсть, пальцы впились в щёки. Потом эти же руки обхватили горло, перекрывая воздух. Удар по колену сзади резкий, подлый. Ноги подкосились. Она рухнула на землю, на колючую, сухую траву.
Солнце по-прежнему светило ей прямо в лицо. Оно было таким же ярким, таким же безразличным.
Её прижали к земле. Грубый толчок, разрывающий, чуждый, входящий в самую её сердцевину с жестокой, иссушающей болью. Не было ничего, кроме этого: тяжёлое дыхание над ухом, вонь дешёвого табака и пота, давящий вес, от которого хрустели рёбра и уходил воздух.
Они не просто брали её. Они пачкали. Слюна, липкая и тёплая, стекала по щеке и шее, когда один из них, смеясь, прижимал её лицо к себе, затыкая ртом любой возможный звук. Губы и язык, скользящие по зубам, вызывали рвотный спазм. Другой в это время грубо, почти с ненавистью, вминал себя в неё сзади, движения его были резкими, рваными, от которых скрипели суставы и ныла содранная кожа о землю.
Кожа под ладонями была липкой, испачканной в пыли и траве. Чужие пальцы, шершавые и цепкие, оставляли на бёдрах и груди грязные полосы и синяки. Всё её тело стало одним большим, пульсирующим синяком, сведённым судорогой от боли и отвращения. Изнутри всё горело, будто её насильно наполнили кислотой, которая разъедала всё на своём пути.
Они менялись, и с каждым новым это повторялось: тот же мерзкий хлюпающий звук, то же тяжёлое сопение, те же насмешки сквозь стиснутые зубы над её зажмуренными глазами и беззвучно шевелящимися губами. Её использовали как глухую, немую куклу, наполненную опилками, которую можно мять, рвать и пачкать, не боясь ответа.
"Вы должны делать всё для своей безопасности. Не гулять ночью. Одеваться скромно".
Середина дня. Джинсы. Почему?
Они ушли, оставив её лежать на земле. Солнце теперь казалось ослепляющей, циничной насмешкой.
Она поднялась. Движения были механическими. Подобрала порванную одежду, натянула её на липкое, пропахшее чужим телом. Она шла домой, не чувствуя под собой ног.
Дверь квартиры закрылась. Только тут тело затряслось. Она прошла в ванную и заперлась.
Горячая вода не смывала ощущения. Оно въелось. Грязь была под ногтями, в складках кожи, глубоко внутри, откуда её не выскрести. Она смотрела в зеркало на синяки и не видела себя.
Никому. Никогда.
Она будет носить это в себе. Тихо. Молча. Каждый взгляд на солнце будет возвращать её туда. На ту траву. Под это безразличное, яркое небо. К ощущению той грязи, что осталась навсегда.
***
Солнце било в глаза, слепило, превращая мир в золотистое марево. Она шла, утонув в своих мыслях. День был ясным, тёплым, абсолютно безобидным.
Это произошло за мгновение. Тень, резкое движение сбоку. Ловушка из тел. Зрачки, прищуренные от солнца, расширились мгновенно, пытаясь осмыслить эту новую, невозможную реальность. Сердце заколотилось, выскакивая из груди.
Её руку сдавили с такой силой, что хрустнули кости. Чужая, грубая ладонь. Боль, острая и оглушающая. Второй парень рвал на ней одежду. Джинсы, плотные и обыденные, поддались с мерзким звуком рвущейся ткани. Короткий, отчаянный вдох замер в горле.
Ей сжали челюсть, пальцы впились в щёки. Потом эти же руки обхватили горло, перекрывая воздух. Удар по колену сзади резкий, подлый. Ноги подкосились. Она рухнула на землю, на колючую, сухую траву.
Солнце по-прежнему светило ей прямо в лицо. Оно было таким же ярким, таким же безразличным.
Её прижали к земле. Грубый толчок, разрывающий, чуждый, входящий в самую её сердцевину с жестокой, иссушающей болью. Не было ничего, кроме этого: тяжёлое дыхание над ухом, вонь дешёвого табака и пота, давящий вес, от которого хрустели рёбра и уходил воздух.
Они не просто брали её. Они пачкали. Слюна, липкая и тёплая, стекала по щеке и шее, когда один из них, смеясь, прижимал её лицо к себе, затыкая ртом любой возможный звук. Губы и язык, скользящие по зубам, вызывали рвотный спазм. Другой в это время грубо, почти с ненавистью, вминал себя в неё сзади, движения его были резкими, рваными, от которых скрипели суставы и ныла содранная кожа о землю.
Кожа под ладонями была липкой, испачканной в пыли и траве. Чужие пальцы, шершавые и цепкие, оставляли на бёдрах и груди грязные полосы и синяки. Всё её тело стало одним большим, пульсирующим синяком, сведённым судорогой от боли и отвращения. Изнутри всё горело, будто её насильно наполнили кислотой, которая разъедала всё на своём пути.
Они менялись, и с каждым новым это повторялось: тот же мерзкий хлюпающий звук, то же тяжёлое сопение, те же насмешки сквозь стиснутые зубы над её зажмуренными глазами и беззвучно шевелящимися губами. Её использовали как глухую, немую куклу, наполненную опилками, которую можно мять, рвать и пачкать, не боясь ответа.
"Вы должны делать всё для своей безопасности. Не гулять ночью. Одеваться скромно".
Середина дня. Джинсы. Почему?
Они ушли, оставив её лежать на земле. Солнце теперь казалось ослепляющей, циничной насмешкой.
Она поднялась. Движения были механическими. Подобрала порванную одежду, натянула её на липкое, пропахшее чужим телом. Она шла домой, не чувствуя под собой ног.
Дверь квартиры закрылась. Только тут тело затряслось. Она прошла в ванную и заперлась.
Горячая вода не смывала ощущения. Оно въелось. Грязь была под ногтями, в складках кожи, глубоко внутри, откуда её не выскрести. Она смотрела в зеркало на синяки и не видела себя.
Никому. Никогда.
Она будет носить это в себе. Тихо. Молча. Каждый взгляд на солнце будет возвращать её туда. На ту траву. Под это безразличное, яркое небо. К ощущению той грязи, что осталась навсегда.
❤3
Warning: Изнасилование
***
Луна, как бледный, холодный окоём, висела в черноте меж ветвей, отбрасывая на землю призрачные, обманчивые узоры из света и теней. Его едва хватало, чтобы различать корни и кочки под ногами. Она бежала. Дышалось огнём, легкие рвало на клочья, в ушах стоял гул собственной крови. Влажная трава хлестала по щиколоткам, насквозь промочив старые конверсы, превратив их в тяжёлые, холодные гипсовые повязки. Каждый шаг отзывался жгучей болью в стёртых в кровь ногах, но это была хорошая боль, боль живого, бегущего тела.
Адреналин звенел в висках первичным, животным страхом. Она уже почти не помнила, как рвалась, царапалась, кусалась и как её усилия разбивались о каменную, вышколенную силу. Он был бывшим военнослужащим. Сильнее. Умнее. Хладнокровнее.
Из мрака, будто брошенная неведомой рукой, перед её ногами возник тёмный бугор. Большой, замшелый камень. Она не успела среагировать, лишь споткнулась об него с глухим, беспомощным выдохом. Полёт вперёд был коротким и стремительным. Удар о землю выбил остатки воздуха. И тут, на миг, её покинула вся ярость, весь страх. Осталась лишь оглушающая, детская беспомощность. Пара одиноких, предательских слёз скатилась по щекам, оставив на грязной коже солёные дорожки, которые тут же высохли на холодном ветру.
Но она не сдалась. Не расплакалась. Собрав волю в кулак, она резко, по-кошачьи, попыталась вскочить.
Не успела.
Железная хватка сомкнулась на её лодыжке. Словно капкан. Её рывок вперёд превратился в падение. И тогда началось волочение. Её тащили за ногу по мокрой, холодной земле, по корням и хвое. Она царапала землю обломанными ногтями, впиваясь в мерзлый грунт, оставляя за собой бессмысленные, исступлённые борозды - последнюю иллюзию сопротивления, будто эти жалкие царапины могли её спасти.
Он остановился. Навис над ней. Его дыхание было тяжёлым и ровным, как у машины. Не было ни злобы, ни страсти, а лишь холодная, методичная работа. Удар. Ещё один. По лицу, по рёбрам. Боль вспыхивала яркими, ослепляющими вспышками. Ткань её одежды с треском расходилась под его руками, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и ужаса.
И тут случилось самое отвратительное. Его руки, грубые и знающие, принялись мять её тело с чудовищным, циничным знанием дела. Сквозь боль, сквозь омерзение и животный страх её предательская плоть откликнулась. Внутри всё сжалось в комок стыда и ужаса от этого непроизвольного, дикого спазма, от влаги, выступившей вопреки воле. Её тело предавало её, реагируя на насилие как на ласку.
Он вошёл в неё. Фрикции были долгими, размеренными, грубыми. Она перестала бороться. Её взгляд ушёл вверх, сквозь чёрные кружева ветвей, в бездонную, серебристую пустоту луны. Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни унижения. Она будто умерла, и её душа уже улетела, оставив на земле лишь пустую, разбитую оболочку.
Когда он кончил и отстранился, его шаги затихли в лесу. Она осталась лежать на грязной земле, среди призрачных теней и лунного света, в лохмотьях своей одежды. Ей не было холодно. Ей не было никак. Абсолютная, ледяная пустота.
И вдруг из её горла вырвался звук. Тихий, сначала. Потом громче. Это был смех. Резкий, сухой, безумный, нечеловеческий хохот. Он раскатывался по ночному лесу, раздаваясь эхом между стволами.
Она хочет повторить.
Не его. Не боль.
Ту самую пустоту.
***
Луна, как бледный, холодный окоём, висела в черноте меж ветвей, отбрасывая на землю призрачные, обманчивые узоры из света и теней. Его едва хватало, чтобы различать корни и кочки под ногами. Она бежала. Дышалось огнём, легкие рвало на клочья, в ушах стоял гул собственной крови. Влажная трава хлестала по щиколоткам, насквозь промочив старые конверсы, превратив их в тяжёлые, холодные гипсовые повязки. Каждый шаг отзывался жгучей болью в стёртых в кровь ногах, но это была хорошая боль, боль живого, бегущего тела.
Адреналин звенел в висках первичным, животным страхом. Она уже почти не помнила, как рвалась, царапалась, кусалась и как её усилия разбивались о каменную, вышколенную силу. Он был бывшим военнослужащим. Сильнее. Умнее. Хладнокровнее.
Из мрака, будто брошенная неведомой рукой, перед её ногами возник тёмный бугор. Большой, замшелый камень. Она не успела среагировать, лишь споткнулась об него с глухим, беспомощным выдохом. Полёт вперёд был коротким и стремительным. Удар о землю выбил остатки воздуха. И тут, на миг, её покинула вся ярость, весь страх. Осталась лишь оглушающая, детская беспомощность. Пара одиноких, предательских слёз скатилась по щекам, оставив на грязной коже солёные дорожки, которые тут же высохли на холодном ветру.
Но она не сдалась. Не расплакалась. Собрав волю в кулак, она резко, по-кошачьи, попыталась вскочить.
Не успела.
Железная хватка сомкнулась на её лодыжке. Словно капкан. Её рывок вперёд превратился в падение. И тогда началось волочение. Её тащили за ногу по мокрой, холодной земле, по корням и хвое. Она царапала землю обломанными ногтями, впиваясь в мерзлый грунт, оставляя за собой бессмысленные, исступлённые борозды - последнюю иллюзию сопротивления, будто эти жалкие царапины могли её спасти.
Он остановился. Навис над ней. Его дыхание было тяжёлым и ровным, как у машины. Не было ни злобы, ни страсти, а лишь холодная, методичная работа. Удар. Ещё один. По лицу, по рёбрам. Боль вспыхивала яркими, ослепляющими вспышками. Ткань её одежды с треском расходилась под его руками, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и ужаса.
И тут случилось самое отвратительное. Его руки, грубые и знающие, принялись мять её тело с чудовищным, циничным знанием дела. Сквозь боль, сквозь омерзение и животный страх её предательская плоть откликнулась. Внутри всё сжалось в комок стыда и ужаса от этого непроизвольного, дикого спазма, от влаги, выступившей вопреки воле. Её тело предавало её, реагируя на насилие как на ласку.
Он вошёл в неё. Фрикции были долгими, размеренными, грубыми. Она перестала бороться. Её взгляд ушёл вверх, сквозь чёрные кружева ветвей, в бездонную, серебристую пустоту луны. Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни унижения. Она будто умерла, и её душа уже улетела, оставив на земле лишь пустую, разбитую оболочку.
Когда он кончил и отстранился, его шаги затихли в лесу. Она осталась лежать на грязной земле, среди призрачных теней и лунного света, в лохмотьях своей одежды. Ей не было холодно. Ей не было никак. Абсолютная, ледяная пустота.
И вдруг из её горла вырвался звук. Тихий, сначала. Потом громче. Это был смех. Резкий, сухой, безумный, нечеловеческий хохот. Он раскатывался по ночному лесу, раздаваясь эхом между стволами.
Она хочет повторить.
Не его. Не боль.
Ту самую пустоту.
🤯2