#ври #aftg
Часть 2
Рико беспомощно брыкается. Он ощущает глубокую уязвимость и страх. Из его груди вырываются лишь хрипы и недостоны. Тело трясёт как при лихорадке от жёстких укусов в шею и плечи, от порядком затëкших рук и от грубых беспорядочных толчков в нутро. Частое попадание по простате облегчает ситуацию, создавая смешанное ощущение боли, наслаждения и отвращения.
Жан медленно ослабляет хват на шее Рико, его пальцы, когда-то уверенно сжимающие горло, теперь слегка касаются кожи. Рико, словно вырвавшись из тисков, снова издаёт громкие вскрики; его голос, искажённый болью, ломается на отдельных словах, которые сливаются в неразборчивые фразы, полные усталости и страха. Эти вскрики проникают в уши Жана, как острые стрелы, ласкающие его разум.
Но среди этого хаоса, когда пространство кажется наполненным истерикой и отчаянием, в воздухе вдруг возникает тихое шёптанье. "Пожалуйста..." — слово, произнесëнное с такой жалостью, что оно почти разрывает на части. Это звучит как крик о помощи, проникновенный и уязвимый, истекающий от самой глубины души Рико. В этом "пожалуйста" слышится мольба о пощаде.
Жан замер на мгновение, услышав это сдавленное «пожалуйста». Не милость — нет, его пальцы лишь слегка ослабили хват, чтобы почувствовать, как под кожей Рико пульсирует испуг. Губы Жана прижались к мокрому виску, вдыхая запах пота и соли.
— Нравится? — он прошептал это так, будто делился секретом, но лезвие насмешки в голосе резало глубже, чем пальцы, впивающиеся в бёдра. — Ты же сам этого хотел. Своими словами, своими...
Он не договорил, резко толкнувшись вперёд, и Рико ахнул — звук сорвался в стон, когда Жан намеренно задел ту самую точку. Рука скользнула между их тел, обхватывая Рико, и движения стали точными: грубыми, но расчётливыми. Не ласка — издевательство.
— Вот видишь, — Жан приподнял его за волосы, заставляя выгнуться, — твоё тело понимает всё правильно. Только так с тобой и надо.
Рико задыхался. Каждый толчок смешивал боль с предательским удовольствием, а пальцы Жана, будто читая его, сжимались ровно настолько, чтобы не дать забыть, кто здесь решает.
— Кончай, — приказ прозвучал как плевок. — Давай же, шлюха.
И Рико не выдержал — тело напряглось, волна накрыла с унизительной силой. Жан наблюдал, как тот дрожит, с отвращением и странным удовлетворением.
— Так тебе и надо, — прошипел он, не останавливаясь, пока собственное удовольствие не вырвалось внутрь с резким толчком.
Жан медленно отстранился, выходя из Рико с нарочито грубым движением, но не отпускал его полностью — ладонь всё ещё прижимала дрожащее бедро к матрацу. Он любовался картиной: разбитое тело, слёзы, смешанные со слюной на щеке. Ему нравилось видеть его таким. Казалось, сегодня он открыл для себя особый фетиш — этот хрупкий момент, когда ненависть в глазах Рико боролась с животным страхом, а тело всё ещё предательски реагировало на каждый след его пальцев.
— Я убью тебя, — прошипел Рико, но голос дрожал, выдавая бессилие.
Жан, одной рукой подбирая с пола свою футболку, другой провёл большим пальцем по мокрой щеке:
— Знаю, — его шёпот звучал притворно-ласково, как будто обращался к капризному ребёнку.
Рико дёрнулся, пытаясь отползти, но измождённые мышцы не слушались. Только тогда Жан окончательно отпустил его, наблюдая, как тот судорожно подтягивает колени к груди.
— Ненавижу тебя, ублюдок.
— О, это более чем взаимно, — Жан натянул футболку через голову, не сводя глаз с синяков, цветущих на бёдрах Рико. — Помощь нужна, мой Король? — в голосе звенела знакомая сладость издёвки.
Он видел, как сжались кулаки Рико, но тот лишь отвернулся, пряча лицо в подушку. Жану это нравилось даже больше, чем он ожидал — не просто власть, а полное крушение любых попыток сопротивления.
Часть 2
Рико беспомощно брыкается. Он ощущает глубокую уязвимость и страх. Из его груди вырываются лишь хрипы и недостоны. Тело трясёт как при лихорадке от жёстких укусов в шею и плечи, от порядком затëкших рук и от грубых беспорядочных толчков в нутро. Частое попадание по простате облегчает ситуацию, создавая смешанное ощущение боли, наслаждения и отвращения.
Жан медленно ослабляет хват на шее Рико, его пальцы, когда-то уверенно сжимающие горло, теперь слегка касаются кожи. Рико, словно вырвавшись из тисков, снова издаёт громкие вскрики; его голос, искажённый болью, ломается на отдельных словах, которые сливаются в неразборчивые фразы, полные усталости и страха. Эти вскрики проникают в уши Жана, как острые стрелы, ласкающие его разум.
Но среди этого хаоса, когда пространство кажется наполненным истерикой и отчаянием, в воздухе вдруг возникает тихое шёптанье. "Пожалуйста..." — слово, произнесëнное с такой жалостью, что оно почти разрывает на части. Это звучит как крик о помощи, проникновенный и уязвимый, истекающий от самой глубины души Рико. В этом "пожалуйста" слышится мольба о пощаде.
Жан замер на мгновение, услышав это сдавленное «пожалуйста». Не милость — нет, его пальцы лишь слегка ослабили хват, чтобы почувствовать, как под кожей Рико пульсирует испуг. Губы Жана прижались к мокрому виску, вдыхая запах пота и соли.
— Нравится? — он прошептал это так, будто делился секретом, но лезвие насмешки в голосе резало глубже, чем пальцы, впивающиеся в бёдра. — Ты же сам этого хотел. Своими словами, своими...
Он не договорил, резко толкнувшись вперёд, и Рико ахнул — звук сорвался в стон, когда Жан намеренно задел ту самую точку. Рука скользнула между их тел, обхватывая Рико, и движения стали точными: грубыми, но расчётливыми. Не ласка — издевательство.
— Вот видишь, — Жан приподнял его за волосы, заставляя выгнуться, — твоё тело понимает всё правильно. Только так с тобой и надо.
Рико задыхался. Каждый толчок смешивал боль с предательским удовольствием, а пальцы Жана, будто читая его, сжимались ровно настолько, чтобы не дать забыть, кто здесь решает.
— Кончай, — приказ прозвучал как плевок. — Давай же, шлюха.
И Рико не выдержал — тело напряглось, волна накрыла с унизительной силой. Жан наблюдал, как тот дрожит, с отвращением и странным удовлетворением.
— Так тебе и надо, — прошипел он, не останавливаясь, пока собственное удовольствие не вырвалось внутрь с резким толчком.
Жан медленно отстранился, выходя из Рико с нарочито грубым движением, но не отпускал его полностью — ладонь всё ещё прижимала дрожащее бедро к матрацу. Он любовался картиной: разбитое тело, слёзы, смешанные со слюной на щеке. Ему нравилось видеть его таким. Казалось, сегодня он открыл для себя особый фетиш — этот хрупкий момент, когда ненависть в глазах Рико боролась с животным страхом, а тело всё ещё предательски реагировало на каждый след его пальцев.
— Я убью тебя, — прошипел Рико, но голос дрожал, выдавая бессилие.
Жан, одной рукой подбирая с пола свою футболку, другой провёл большим пальцем по мокрой щеке:
— Знаю, — его шёпот звучал притворно-ласково, как будто обращался к капризному ребёнку.
Рико дёрнулся, пытаясь отползти, но измождённые мышцы не слушались. Только тогда Жан окончательно отпустил его, наблюдая, как тот судорожно подтягивает колени к груди.
— Ненавижу тебя, ублюдок.
— О, это более чем взаимно, — Жан натянул футболку через голову, не сводя глаз с синяков, цветущих на бёдрах Рико. — Помощь нужна, мой Король? — в голосе звенела знакомая сладость издёвки.
Он видел, как сжались кулаки Рико, но тот лишь отвернулся, пряча лицо в подушку. Жану это нравилось даже больше, чем он ожидал — не просто власть, а полное крушение любых попыток сопротивления.
❤3🔥1
#jjk #bnha
То, что Сукуна снял квартиру в обычном человеческом мире, уже было странно.
Не то чтобы ему это было нужно — он мог спать в развалинах или вообще не спать. Но что-то в этом тихом, пыльном уголке города зацепило его: может, вид из окна (разбитый парк, где иногда дрались герои), может, соседи (никто не лез с дурацкими вопросами).
А потом появился Даби.
Не «пришёл» — именно появился, как пожар в сухом лесу: внезапно, с треском и сразу везде.
Сукуна вернулся с «прогулки» (читай: оставил где-то пару трупов) и застал на своём диване незнакомого парня с синими волосами и шрамами, жующего его печенье.
— Ты кто? — спросил Сукуна, не особо заботясь о тоне.
— Сосед сверху, — ответил парень, не отрываясь от телефона. — У меня потоп. Можно тут перекантоваться?
Сукуна посмотрел на идеально сухой потолок. — Врёшь.
— Ага, — Даби наконец поднял на него глаза. Взгляд наглый, но без страха. — Просто у тебя классный диван. И печенье норм.
И что-то в этом бесстыдстве задело Сукуну.
Может, потому что обычные люди либо убегали, либо падали в обморок при виде его четырёх рук. А этот смотрел на него, как на неудобную мебель — раздражающе, но не более.
— Убирайся, — сказал Сукуна, но не стал убивать.
— Через час, — Даби потянулся. — Я устал.
Час затянулся на день, а затем и на неделю.
Ванная стала их первым полем боя.
Сукуна привык занимать всю раковину — четыре руки требовали места, тюбики с неизвестными Даби мазями лежали вперемешку с дорогими скрабами (ворованными, конечно). Даби же оставлял повсюду следы синей краски для волос и обгоревшие полотенца.
Однажды утром Сукуна застал его голым перед зеркалом, разглядывающим свежий ожог на плече.
— Вылезай,— демон упёрся руками в бока. Всеми четырьмя.
— Занято,— Даби помахал ему бритвой. — Хочешь побриться? Могу и тебя подстричь.
— Я тебя утоплю.
— В этой тесной ванне? Попробуй. — Сукуна попробовал. Даби выжил.
С тех пор они заключили молчаливое перемирие: утром ванная принадлежала Сукуне (он терпеть не мог сонных людей), вечером — Даби (он плескался там часами, пока вода не становилась ледяной).
Кухня стала их вторым полем боя после ванной.
Грязная посуда копилась неделями, превращая раковину в археологический памятник их лени. Сукуна, в принципе, мог бы её помыть — у него же четыре руки, — но демон свято верил, что это ниже его достоинства. Даби же нашёл гениальное решение: он просто выкидывал её.
— Где моя тарелка? — как-то спросил Сукуна, роясь в шкафу.
— На свалке, — ответил Даби, развалившись на стуле и жуя бутерброд. — Там ей и место.
— Это была антикварная керамика XII века.
— Теперь это черепки XII века.— Сукуна придушил его на две секунды (хотелось бы дольше). Даби лишь хрипло засмеялся, вытирая крошки с губ.
А ещё он оставлял еду в кастрюлях, чтобы не мыть их.
— Это что? — Сукуна поднял крышку, откуда на него пахнуло чем-то кислым.
— Эксперимент, — пояснил Даби. — Хочу посмотреть, когда она оживёт.
Сукуна выкинул кастрюлю в окно. Внизу раздался вопль. — Кажется, попал в кого-то, — равнодушно заметил демон.
Гостиная пострадала больше всего.
Диван, некогда дорогой и целый, теперь украшали выжженные дырки — потому что Даби не только курил, но и периодически забывал, что его тело самовоспламеняется во сне (у кого-то слишком эмоциональные сны).
— Опять?! — Сукуна тыкал пальцем в свежий прожог.
— Не моя вина, — Даби развалился на уцелевшей части дивана. — Это твой диван сам лез под меня.
— Ты – горелый ублюдок.
— Спасибо.
То, что Сукуна снял квартиру в обычном человеческом мире, уже было странно.
Не то чтобы ему это было нужно — он мог спать в развалинах или вообще не спать. Но что-то в этом тихом, пыльном уголке города зацепило его: может, вид из окна (разбитый парк, где иногда дрались герои), может, соседи (никто не лез с дурацкими вопросами).
А потом появился Даби.
Не «пришёл» — именно появился, как пожар в сухом лесу: внезапно, с треском и сразу везде.
Сукуна вернулся с «прогулки» (читай: оставил где-то пару трупов) и застал на своём диване незнакомого парня с синими волосами и шрамами, жующего его печенье.
— Ты кто? — спросил Сукуна, не особо заботясь о тоне.
— Сосед сверху, — ответил парень, не отрываясь от телефона. — У меня потоп. Можно тут перекантоваться?
Сукуна посмотрел на идеально сухой потолок. — Врёшь.
— Ага, — Даби наконец поднял на него глаза. Взгляд наглый, но без страха. — Просто у тебя классный диван. И печенье норм.
И что-то в этом бесстыдстве задело Сукуну.
Может, потому что обычные люди либо убегали, либо падали в обморок при виде его четырёх рук. А этот смотрел на него, как на неудобную мебель — раздражающе, но не более.
— Убирайся, — сказал Сукуна, но не стал убивать.
— Через час, — Даби потянулся. — Я устал.
Час затянулся на день, а затем и на неделю.
Ванная стала их первым полем боя.
Сукуна привык занимать всю раковину — четыре руки требовали места, тюбики с неизвестными Даби мазями лежали вперемешку с дорогими скрабами (ворованными, конечно). Даби же оставлял повсюду следы синей краски для волос и обгоревшие полотенца.
Однажды утром Сукуна застал его голым перед зеркалом, разглядывающим свежий ожог на плече.
— Вылезай,— демон упёрся руками в бока. Всеми четырьмя.
— Занято,— Даби помахал ему бритвой. — Хочешь побриться? Могу и тебя подстричь.
— Я тебя утоплю.
— В этой тесной ванне? Попробуй. — Сукуна попробовал. Даби выжил.
С тех пор они заключили молчаливое перемирие: утром ванная принадлежала Сукуне (он терпеть не мог сонных людей), вечером — Даби (он плескался там часами, пока вода не становилась ледяной).
Кухня стала их вторым полем боя после ванной.
Грязная посуда копилась неделями, превращая раковину в археологический памятник их лени. Сукуна, в принципе, мог бы её помыть — у него же четыре руки, — но демон свято верил, что это ниже его достоинства. Даби же нашёл гениальное решение: он просто выкидывал её.
— Где моя тарелка? — как-то спросил Сукуна, роясь в шкафу.
— На свалке, — ответил Даби, развалившись на стуле и жуя бутерброд. — Там ей и место.
— Это была антикварная керамика XII века.
— Теперь это черепки XII века.— Сукуна придушил его на две секунды (хотелось бы дольше). Даби лишь хрипло засмеялся, вытирая крошки с губ.
А ещё он оставлял еду в кастрюлях, чтобы не мыть их.
— Это что? — Сукуна поднял крышку, откуда на него пахнуло чем-то кислым.
— Эксперимент, — пояснил Даби. — Хочу посмотреть, когда она оживёт.
Сукуна выкинул кастрюлю в окно. Внизу раздался вопль. — Кажется, попал в кого-то, — равнодушно заметил демон.
Гостиная пострадала больше всего.
Диван, некогда дорогой и целый, теперь украшали выжженные дырки — потому что Даби не только курил, но и периодически забывал, что его тело самовоспламеняется во сне (у кого-то слишком эмоциональные сны).
— Опять?! — Сукуна тыкал пальцем в свежий прожог.
— Не моя вина, — Даби развалился на уцелевшей части дивана. — Это твой диван сам лез под меня.
— Ты – горелый ублюдок.
— Спасибо.
💘3❤1🔥1
карочи, я тут болею не то, чтобы сильно, но неприятно. + работу никто не отменял, так что ближайшее свободное время будет посвящено не творчеству, а отдыху🥲
😢4
#jjk #махито #итадори
Часть 1.
Город тонул в сумерках, уличные фонари мерцали, как уставшие глаза. Юдзи Итадори шёл по пустынным переулкам, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Всё было, как всегда: спасённые люди, побеждённые проклятия, благодарные улыбки. Но чем больше он делал, тем сильнее ощущал пустоту внутри.
Жители города давно уснули, но Юдзи Итадори всё ещё бодрствовал. Он смотрел на небо, и смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за городского смога. Ветер шевелил его розовые волосы, но не мог унести тяжесть, что оседала в груди.
Сколько ещё?
Сколько раз ему придётся улыбаться, кивать, говорить "я справлюсь"?
Он сжал кулаки.
"Герой" — это слово звучало как проклятие.
Он не заметил, как свернул в тёмный переулок, где запах сырости смешивался с чем-то сладковато-гнилостным. И тут — шаги. Лёгкие, почти неслышные, но Итадори почувствовал их кожей. А следом — шорох. Тихий, едва уловимый, будто кто-то провёл пальцами по стене в соседнем переулке. Итадори насторожился, но не подал виду.
— Не поворачивайся, — прошептал знакомый голос. — Просто слушай.
Махито.
Он стоял где-то сзади, в тени, но Итадори чувствовал его взгляд — липкий, как смола.
— Ты сегодня спас ещё троих, да? — продолжило проклятие. Его голос звучал почти ласково. — И что ты почувствовал, когда они плакали от благодарности? Облегчение? Радость?
Итадори молчал.
— Или… пустоту? — голос Махито прозвучал прямо у него за спиной, тёплый, словно ладонь, прижатая к горлу.
Сердце ёкнуло. Итадори стиснул зубы.
— Отвали.
Махито рассмеялся — низко, грудью, словно делился с ним какой-то пошлой шуткой.
— Я же прав. Ты отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь… а что получаешь взамен? Ожидания. Требования. — Пауза. Шаги ближе. — А когда ты в последний раз просто существовал, Юдзи?
Итадори резко обернулся, но за спиной никого не было. Только тень, скользнувшая по стене.
———————————————————————
Он начал замечать его везде.
В отражении витрин, когда шёл по улице. В толпе, где на секунду мелькало знакомое лицо, составленное из швов. В окне напротив, когда поздно ночью не мог уснуть.
А ещё он приходил — в тени, во снах, в промежутках между боями. Шёпотом напоминал:
"Ты же устал".
"Ты же ненавидишь это".
"Почему ты всё ещё держишься?"
"Ты не обязан" — звучало у него за спиной, когда он в очередной раз соглашался на миссию.
"Они сожрут тебя живьём" — шептали стены, когда благодарные люди хватали его за руки.
"Ты же знаешь, что они никогда не поймут" — доносилось из темноты, когда он лежал без сна, уставившись в потолок.
Итадори стискивал зубы.
— Я не такой.
Но чем громче он говорил это, тем тише звучало внутри.
Однажды ночью Махито явился по-настоящему.
Не тенью, не голосом — а всей своей уродливой, откровенной плотью. Он сидел на подоконнике в комнате Итадори, качал ногами и улыбался.
— Ты скучаешь по Сукуне, да? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Хоть он и не скрывал, что ты — всего лишь сосуд. Зато не врал.
Махито приблизился, вдохнул воздух рядом с его шеей, как будто пробуя его на вкус.
— Устал, да? Тащить на себе всех этих людей. Быть их надеждой. — Палец с неровными суставами провёл по его плечу. — А ведь ты же знаешь… ты не обязан быть сильным.
Сердце Итадори сжалось.
— Заткнись.
— Почему? Потому что правда болит? — Махито засмеялся, и звук был похож на треск ломающихся костей. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но я-то вижу. Вижу, как ты хочешь упасть.
Итадори резко схватил Махито за шиворот. Но проклятие только рассмеялось.
— Давай, ударь меня. Докажи, что ты всё ещё герой.
Рука дрогнула.
И тогда Махито притянул его ближе, губы почти касались уха:
— Или… можешь просто перестать сопротивляться, — пальцы скользнули по шее Итадори, холодные и шершавые.
И Итадори... Не оттолкнул его.
Часть 1.
Город тонул в сумерках, уличные фонари мерцали, как уставшие глаза. Юдзи Итадори шёл по пустынным переулкам, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Всё было, как всегда: спасённые люди, побеждённые проклятия, благодарные улыбки. Но чем больше он делал, тем сильнее ощущал пустоту внутри.
Жители города давно уснули, но Юдзи Итадори всё ещё бодрствовал. Он смотрел на небо, и смотрел на звёзды, которых почти не было видно из-за городского смога. Ветер шевелил его розовые волосы, но не мог унести тяжесть, что оседала в груди.
Сколько ещё?
Сколько раз ему придётся улыбаться, кивать, говорить "я справлюсь"?
Он сжал кулаки.
"Герой" — это слово звучало как проклятие.
Он не заметил, как свернул в тёмный переулок, где запах сырости смешивался с чем-то сладковато-гнилостным. И тут — шаги. Лёгкие, почти неслышные, но Итадори почувствовал их кожей. А следом — шорох. Тихий, едва уловимый, будто кто-то провёл пальцами по стене в соседнем переулке. Итадори насторожился, но не подал виду.
— Не поворачивайся, — прошептал знакомый голос. — Просто слушай.
Махито.
Он стоял где-то сзади, в тени, но Итадори чувствовал его взгляд — липкий, как смола.
— Ты сегодня спас ещё троих, да? — продолжило проклятие. Его голос звучал почти ласково. — И что ты почувствовал, когда они плакали от благодарности? Облегчение? Радость?
Итадори молчал.
— Или… пустоту? — голос Махито прозвучал прямо у него за спиной, тёплый, словно ладонь, прижатая к горлу.
Сердце ёкнуло. Итадори стиснул зубы.
— Отвали.
Махито рассмеялся — низко, грудью, словно делился с ним какой-то пошлой шуткой.
— Я же прав. Ты отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь… а что получаешь взамен? Ожидания. Требования. — Пауза. Шаги ближе. — А когда ты в последний раз просто существовал, Юдзи?
Итадори резко обернулся, но за спиной никого не было. Только тень, скользнувшая по стене.
———————————————————————
Он начал замечать его везде.
В отражении витрин, когда шёл по улице. В толпе, где на секунду мелькало знакомое лицо, составленное из швов. В окне напротив, когда поздно ночью не мог уснуть.
А ещё он приходил — в тени, во снах, в промежутках между боями. Шёпотом напоминал:
"Ты же устал".
"Ты же ненавидишь это".
"Почему ты всё ещё держишься?"
"Ты не обязан" — звучало у него за спиной, когда он в очередной раз соглашался на миссию.
"Они сожрут тебя живьём" — шептали стены, когда благодарные люди хватали его за руки.
"Ты же знаешь, что они никогда не поймут" — доносилось из темноты, когда он лежал без сна, уставившись в потолок.
Итадори стискивал зубы.
— Я не такой.
Но чем громче он говорил это, тем тише звучало внутри.
Однажды ночью Махито явился по-настоящему.
Не тенью, не голосом — а всей своей уродливой, откровенной плотью. Он сидел на подоконнике в комнате Итадори, качал ногами и улыбался.
— Ты скучаешь по Сукуне, да? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Хоть он и не скрывал, что ты — всего лишь сосуд. Зато не врал.
Махито приблизился, вдохнул воздух рядом с его шеей, как будто пробуя его на вкус.
— Устал, да? Тащить на себе всех этих людей. Быть их надеждой. — Палец с неровными суставами провёл по его плечу. — А ведь ты же знаешь… ты не обязан быть сильным.
Сердце Итадори сжалось.
— Заткнись.
— Почему? Потому что правда болит? — Махито засмеялся, и звук был похож на треск ломающихся костей. — Ты можешь притворяться сколько угодно, но я-то вижу. Вижу, как ты хочешь упасть.
Итадори резко схватил Махито за шиворот. Но проклятие только рассмеялось.
— Давай, ударь меня. Докажи, что ты всё ещё герой.
Рука дрогнула.
И тогда Махито притянул его ближе, губы почти касались уха:
— Или… можешь просто перестать сопротивляться, — пальцы скользнули по шее Итадори, холодные и шершавые.
И Итадори... Не оттолкнул его.
❤2🤔1💘1
#jjk #махито #итадори
Часть 2
Темнота. Холодный бетон под спиной. Руки, скованные чем-то липким и живым – проклятая плоть Махито, обвившая запястья, как кандалы. Итадори дышал часто, губы приоткрыты, но не для протеста – просто потому, что забыл, как закрывать рот.
— Ну же, — Махито склонился над ним, его голос струился, как патока. — Скажи, что хочешь остановиться.
Итадори молчал.
— Ах да… ты ведь не хочешь.
Пальцы с неровными суставами впились в бёдра, оставляя синяки в форме полумесяцев. Боль была острой, чистой, как глоток ледяной воды после долгой жажды. Итадори ахнул – и тут же ненавидел себя за этот звук.
Махито усмехнулся.
— Как трогательно. Великий спаситель, корчащийся под проклятием.
Он действовал медленно, нарочито, будто разглядывая под микроскопом каждую дрожь, каждый спазм. Итадори чувствовал, как его тело предает его – тепло внизу живота, предательская податливость мышц.
— Посмотри на себя, — Махито прижал его голову к зеркальному осколку, вмурованному в стену. — Ты же наслаждаешься этим.
И самое страшное – он был прав.
Унижения были разными.
Иногда Махито заставлял его просить.
— Повтори, — он держал Итадори за волосы, наклоняя так, чтобы губы касались грязного пола.
— П-прошу…
— Не слышу.
— Прошу тебя!
Слюна капала на бетон.
Иногда – делал его беспомощным в мелочах.
— Открой рот, — Махито протягивал ему кусок яблока, держа его между пальцев, как подачку.
Итадори ненавидел, как его тело слушалось без слов. Но самая страшная часть – это то, что происходило после. Когда Махито уходил, оставляя его лежать в луже собственного стыда. И Итадори… Приходил снова.
— Сегодня ты будешь сам, — Махито откинулся на груде развалившейся мебели, развалившись, как король на троне. — Покажи, как сильно ты этого хочешь.
Итадори стоял на коленях, дрожа.
— Я…
— Ты что?
— Я не могу.
Махито рассмеялся.
— Но ты уже это делаешь.
И это был момент, когда Итадори понимал – он проиграл. Не тогда, когда впервые позволил прикоснуться к себе. А сейчас.
Когда сам потянулся к нему.
Когда застонал, не дожидаясь приказа.
Когда понял, что в этом падении – больше свободы, чем во всех его подвигах.
Махито гладил его по волосам, как пса, и Итадори вилял хвостом. И это было хуже всего. И лучше.
Потому что впервые за долгое время он мог не думать.
Просто – быть.
Часть 2
Темнота. Холодный бетон под спиной. Руки, скованные чем-то липким и живым – проклятая плоть Махито, обвившая запястья, как кандалы. Итадори дышал часто, губы приоткрыты, но не для протеста – просто потому, что забыл, как закрывать рот.
— Ну же, — Махито склонился над ним, его голос струился, как патока. — Скажи, что хочешь остановиться.
Итадори молчал.
— Ах да… ты ведь не хочешь.
Пальцы с неровными суставами впились в бёдра, оставляя синяки в форме полумесяцев. Боль была острой, чистой, как глоток ледяной воды после долгой жажды. Итадори ахнул – и тут же ненавидел себя за этот звук.
Махито усмехнулся.
— Как трогательно. Великий спаситель, корчащийся под проклятием.
Он действовал медленно, нарочито, будто разглядывая под микроскопом каждую дрожь, каждый спазм. Итадори чувствовал, как его тело предает его – тепло внизу живота, предательская податливость мышц.
— Посмотри на себя, — Махито прижал его голову к зеркальному осколку, вмурованному в стену. — Ты же наслаждаешься этим.
И самое страшное – он был прав.
Унижения были разными.
Иногда Махито заставлял его просить.
— Повтори, — он держал Итадори за волосы, наклоняя так, чтобы губы касались грязного пола.
— П-прошу…
— Не слышу.
— Прошу тебя!
Слюна капала на бетон.
Иногда – делал его беспомощным в мелочах.
— Открой рот, — Махито протягивал ему кусок яблока, держа его между пальцев, как подачку.
Итадори ненавидел, как его тело слушалось без слов. Но самая страшная часть – это то, что происходило после. Когда Махито уходил, оставляя его лежать в луже собственного стыда. И Итадори… Приходил снова.
— Сегодня ты будешь сам, — Махито откинулся на груде развалившейся мебели, развалившись, как король на троне. — Покажи, как сильно ты этого хочешь.
Итадори стоял на коленях, дрожа.
— Я…
— Ты что?
— Я не могу.
Махито рассмеялся.
— Но ты уже это делаешь.
И это был момент, когда Итадори понимал – он проиграл. Не тогда, когда впервые позволил прикоснуться к себе. А сейчас.
Когда сам потянулся к нему.
Когда застонал, не дожидаясь приказа.
Когда понял, что в этом падении – больше свободы, чем во всех его подвигах.
Махито гладил его по волосам, как пса, и Итадори вилял хвостом. И это было хуже всего. И лучше.
Потому что впервые за долгое время он мог не думать.
Просто – быть.
❤3🤔1