На мероприятии Рабкора я неудачно объяснил ММТ-взгляд на природу денег. Попробую исправить это.
Большинство людей воспринимает (и использует) деньги как средство обмена, то есть как товарный эквивалент. Это кажется очевидным: нам интуитивно понятно, что все товары имеют определенные пропорции обмена. Например, 1 кг кофе можно обменять на 10 мармеладных мишек или 5 кг макарон, или месячную подписку Netflix. Так же интуитивно мы понимаем, что если количество кофе в системе удвоится, а количество остальных товаров останется неизменным, его стоимость снизится — произойдет инфляция.
Эту логику легко распространить и на деньги: если, скажем, 1 грамм золота можно обменять на 10 мармеладок, то и 1 бумажную денежную единицу можно обменять на 10 мармеладок. В результате возникает предположение: если увеличить количество денег при неизменном объеме товаров, то их стоимость упадет. Это безупречная математика.
Подобное представление о деньгах как о товаре укрепляется благодаря стандартному историческому нарративу: сначала существовал бартер, но он был неудобен, и люди придумали деньги, чтобы упростить обмен. Этот нарратив многократно повторяется в учебниках и популярной литературе, формируя у большинства людей представление о деньгах как о производном от товарообмена.
Однако антропологические исследования (Д. Грэбер, Дж. Скотт и др.) показывают, что общества, использующие бартер в качестве основного способа экономического взаимодействия, в истории не зафиксированы. Мы не находим примеров того, чтобы деньги когда-либо были изобретены именно как средство обмена. Зато мы находим многочисленные свидетельства того, что деньги возникли прежде всего как средство платежа — в форме долговых обязательств.
Более того, даже в эпоху металлических денег их использование в повседневной торговле было весьма ограниченным — как из-за дефицита монет, так и из-за их неудобства. На локальных рынках, где люди хорошо знали друг друга, расчеты часто велись вовсе без монет — с помощью долговых обязательств. Например, рабочий мог прийти на рынок и взять хлеб, а продавец просто записывал покупку в долг. В конце месяца рабочий рассчитывался, либо долг засчитывался через взаимные обязательства.
Хорошая иллюстрация долговой природы денег — история бумажных денег в Массачусетсе 17 века. Власти колонии неоднократно пытались ввести бумажные деньги, но они не пользовались спросом и теряли в цене. Тогда они пошли на гениальный шаг: просто написали на банкнотах, что ими нужно платить налоги. В этот момент бумажные деньги Массачусетса обрели реальную ценность — люди начали их использовать, и деловая активность оживилась. Это пример того, как деньги получают свою ценность не за счет товарного эквивалента, а через обязательство государству.
Современные деньги работают точно так же. Государство создает деньги не потому, что у него есть «запасы золота» или «доходы» — оно просто выпускает их — вводит в банковскую систему. Деньги становятся ценными, потому что государство требует платить ими налоги, а налоги создают постоянный спрос на национальную валюту.
Если бы государство объявило, что завтра все налоги можно платить, например, в биткойнах или золоте, спрос на национальную валюту резко упал бы, и она потеряла бы свою силу. Именно поэтому государства с суверенными валютами (например, США, Япония или Россия) не могут «обанкротиться» в собственной денежной единице. Они не зарабатывают деньги, как домашние хозяйства или бизнес, — они их создают.
При этом инфляция — это не просто «слишком много денег», а результат нехватки реальных ресурсов. Если в экономике достаточно рабочей силы, производственных мощностей и материалов, то увеличение государственных расходов приведет к росту занятости и выпуска, а не к инфляции. Но если экономика уже работает на полную мощность, дополнительный приток денег без соответствующего роста производства действительно вызовет рост цен.
Иными словами, деньги — это не товар и не «богатство само по себе», а инструмент организации экономической жизни.
Большинство людей воспринимает (и использует) деньги как средство обмена, то есть как товарный эквивалент. Это кажется очевидным: нам интуитивно понятно, что все товары имеют определенные пропорции обмена. Например, 1 кг кофе можно обменять на 10 мармеладных мишек или 5 кг макарон, или месячную подписку Netflix. Так же интуитивно мы понимаем, что если количество кофе в системе удвоится, а количество остальных товаров останется неизменным, его стоимость снизится — произойдет инфляция.
Эту логику легко распространить и на деньги: если, скажем, 1 грамм золота можно обменять на 10 мармеладок, то и 1 бумажную денежную единицу можно обменять на 10 мармеладок. В результате возникает предположение: если увеличить количество денег при неизменном объеме товаров, то их стоимость упадет. Это безупречная математика.
Подобное представление о деньгах как о товаре укрепляется благодаря стандартному историческому нарративу: сначала существовал бартер, но он был неудобен, и люди придумали деньги, чтобы упростить обмен. Этот нарратив многократно повторяется в учебниках и популярной литературе, формируя у большинства людей представление о деньгах как о производном от товарообмена.
Однако антропологические исследования (Д. Грэбер, Дж. Скотт и др.) показывают, что общества, использующие бартер в качестве основного способа экономического взаимодействия, в истории не зафиксированы. Мы не находим примеров того, чтобы деньги когда-либо были изобретены именно как средство обмена. Зато мы находим многочисленные свидетельства того, что деньги возникли прежде всего как средство платежа — в форме долговых обязательств.
Более того, даже в эпоху металлических денег их использование в повседневной торговле было весьма ограниченным — как из-за дефицита монет, так и из-за их неудобства. На локальных рынках, где люди хорошо знали друг друга, расчеты часто велись вовсе без монет — с помощью долговых обязательств. Например, рабочий мог прийти на рынок и взять хлеб, а продавец просто записывал покупку в долг. В конце месяца рабочий рассчитывался, либо долг засчитывался через взаимные обязательства.
Хорошая иллюстрация долговой природы денег — история бумажных денег в Массачусетсе 17 века. Власти колонии неоднократно пытались ввести бумажные деньги, но они не пользовались спросом и теряли в цене. Тогда они пошли на гениальный шаг: просто написали на банкнотах, что ими нужно платить налоги. В этот момент бумажные деньги Массачусетса обрели реальную ценность — люди начали их использовать, и деловая активность оживилась. Это пример того, как деньги получают свою ценность не за счет товарного эквивалента, а через обязательство государству.
Современные деньги работают точно так же. Государство создает деньги не потому, что у него есть «запасы золота» или «доходы» — оно просто выпускает их — вводит в банковскую систему. Деньги становятся ценными, потому что государство требует платить ими налоги, а налоги создают постоянный спрос на национальную валюту.
Если бы государство объявило, что завтра все налоги можно платить, например, в биткойнах или золоте, спрос на национальную валюту резко упал бы, и она потеряла бы свою силу. Именно поэтому государства с суверенными валютами (например, США, Япония или Россия) не могут «обанкротиться» в собственной денежной единице. Они не зарабатывают деньги, как домашние хозяйства или бизнес, — они их создают.
При этом инфляция — это не просто «слишком много денег», а результат нехватки реальных ресурсов. Если в экономике достаточно рабочей силы, производственных мощностей и материалов, то увеличение государственных расходов приведет к росту занятости и выпуска, а не к инфляции. Но если экономика уже работает на полную мощность, дополнительный приток денег без соответствующего роста производства действительно вызовет рост цен.
Иными словами, деньги — это не товар и не «богатство само по себе», а инструмент организации экономической жизни.
Вэнс, безусловно, лжец и политикан, но в его речи прозвучала важная мысль: Европа разрушила механизм обратной связи с обществом. Я не могу вспомнить ни одного значимого решения, принятого в согласии с народом после провала референдума о единой конституции.
Кит Келлог ясно дает понять европейцам, что они не будут иметь места за столом во время переговоров. Две основные причины:
1. Европейцы заняли настолько непримиримую позицию в своих требованиях и отказываются даже участвовать в дипломатическом диалоге, что выступают против мирных переговоров и, вероятно, подорвут сами переговоры.
2. Европейцы утратили свою значимость, и теперь ни американцы, ни россияне не хотят их участия.
Это должно было быть очевидно, но Европа застряла в идеологической эхо-камере, где здравому смыслу не позволено оспаривать нарратив.
1. Европейцы заняли настолько непримиримую позицию в своих требованиях и отказываются даже участвовать в дипломатическом диалоге, что выступают против мирных переговоров и, вероятно, подорвут сами переговоры.
2. Европейцы утратили свою значимость, и теперь ни американцы, ни россияне не хотят их участия.
Это должно было быть очевидно, но Европа застряла в идеологической эхо-камере, где здравому смыслу не позволено оспаривать нарратив.
Unpopular opinion. Сегодня создать по-настоящему оригинальный текст — прозаический или поэтический — почти невозможно. Каждая фраза, каждая метафора неизбежно окажется эхом чего-то уже сказанного, а любое новаторство — вариацией на давно известные темы. Стоит ли удивляться? За нами — века человеческой культуры, миллионы текстов, переплетающихся, накладывающихся друг на друга. Мы обречены не столько на повторение, сколько на бесконечное переписывание уже написанного.
Будунов letters
Unpopular opinion. Сегодня создать по-настоящему оригинальный текст — прозаический или поэтический — почти невозможно. Каждая фраза, каждая метафора неизбежно окажется эхом чего-то уже сказанного, а любое новаторство — вариацией на давно известные темы. Стоит…
Это не делает новые тексты менее значимыми. Просто всегда будут те, что были первыми — потому что до них не существовало ничего.
Forwarded from Алексей Марков
Взять того же Дона нашего Кихота. По нынешним меркам это что-то вроде Красной Шапочки с очень странным ковбойским юмором. Но 400 лет назад ничего подобного не было, это был просто взрыв.
Будунов letters
Это не делает новые тексты менее значимыми. Просто всегда будут те, что были первыми — потому что до них не существовало ничего.
Рассмотрим образ Дон Жуана. Впервые он появился в пьесе Тирсо де Молины «Севильский обольститель и каменный гость» (1630), затем его переосмысляли Мольер, Пушкин, Байрон, Гофман, Шоу, Камю. У Пушкина Дон Гуан — хладнокровный игрок, у Байрона — романтический герой, у Камю — абсурдный бунтарь. В каждом новом прочтении сохраняется узнаваемый архетип, но его смысл и акценты меняются.
Бранко Миланович написал заметку «Трамп, государство и революция». Краткий пересказ:
В своей новой политической инкарнации Дональд Трамп существенно отличается от себя образца 2017 года. Тогда он не ожидал победы, не был подготовлен к управлению и не имел опыта работы в госаппарате. За прошедшие восемь лет под давлением расследований, судебных процессов и атак СМИ он изменился, приобрел опыт и теперь стремится оставить долговечное наследие.
Ключевым фактором нового Трампа является его союз с Илоном Маском и группой радикальных реформаторов, цель которых — разрушение существующего государственного аппарата. Они рассматривают американское государство как автономную бюрократическую машину, мало зависящую от смены власти. Большие сферы управления (финансовая, экономическая, регуляторная) контролируются технократическими элитами, а кадровый состав госструктур сформирован преимущественно либеральными профессионалами, что делает аппарат враждебным к трампизму.
Идеологи движения убеждены, что для реальных перемен необходимо не просто сменить руководство, а провести масштабную чистку кадров на всех уровнях, вплоть до технических должностей. Их цель — не просто политическое доминирование, а полный захват государственной системы, что делает этот процесс схожим с историческими революциями. Противники обвиняют их в борьбе против «глубинного государства», но суть их стратегии заключается не в конспирологии, а в осознании борьбы за власть.
Текущая ситуация — это столкновение двух мировоззрений: одной стороны, которая верит в нейтральную технократию, и другой, которая стремится взять под контроль саму структуру государства, считая, что без этого любые политические победы останутся поверхностными.
В своей новой политической инкарнации Дональд Трамп существенно отличается от себя образца 2017 года. Тогда он не ожидал победы, не был подготовлен к управлению и не имел опыта работы в госаппарате. За прошедшие восемь лет под давлением расследований, судебных процессов и атак СМИ он изменился, приобрел опыт и теперь стремится оставить долговечное наследие.
Ключевым фактором нового Трампа является его союз с Илоном Маском и группой радикальных реформаторов, цель которых — разрушение существующего государственного аппарата. Они рассматривают американское государство как автономную бюрократическую машину, мало зависящую от смены власти. Большие сферы управления (финансовая, экономическая, регуляторная) контролируются технократическими элитами, а кадровый состав госструктур сформирован преимущественно либеральными профессионалами, что делает аппарат враждебным к трампизму.
Идеологи движения убеждены, что для реальных перемен необходимо не просто сменить руководство, а провести масштабную чистку кадров на всех уровнях, вплоть до технических должностей. Их цель — не просто политическое доминирование, а полный захват государственной системы, что делает этот процесс схожим с историческими революциями. Противники обвиняют их в борьбе против «глубинного государства», но суть их стратегии заключается не в конспирологии, а в осознании борьбы за власть.
Текущая ситуация — это столкновение двух мировоззрений: одной стороны, которая верит в нейтральную технократию, и другой, которая стремится взять под контроль саму структуру государства, считая, что без этого любые политические победы останутся поверхностными.
— Как стать президентом, если ты социопат?
—Вопрос в том, как стать президентом, если ты не социопат?
Mindhunter
—Вопрос в том, как стать президентом, если ты не социопат?
Mindhunter
Захар Прилепин: В ответ на предложения Трампа по Украине Россия должна потребовать от США отдать Аляску. (19 февраля, Изборский клуб).
Зачем Аляска, не лучше ли Прибалтика?
Зачем Аляска, не лучше ли Прибалтика?
Netflix устроил настоящий кринж, выпустив сериал Zero Day — альтернативную историю, где Камала Харрис стала президентом, а на Америку обрушилась катастрофа. В разгар кризиса приходится срочно звать на помощь бывшего президента Байдена (в исполнении Роберта Де Ниро).
Forwarded from Politeconomics
Возникновение современной денежной системы
В своем новом исследовании Рэндалл Рэй показывает, как деньги эволюционировали от глиняных табличек Месопотамии до современных фиатных валют.
Рэй объединяет два подхода к пониманию денег: кредитные деньги, которые связаны с посткейнсианской теорией эндогенных денег, и государственные деньги, лежащие в основе современной денежной теории (MMT). Автор опирается на свои ранние работы – книги 1990, 1998 и 2004 годов – а также на новые исторические исследования, чтобы показать, что между этими подходами нет противоречия. Напротив, оба сыграли важную роль в формировании современной денежной системы. Она возникла благодаря интеграции государственных денег в частную кредитную систему, что укрепило обе стороны и повысило стабильность всей финансовой структуры.
Подпишитесь и читайте перевод на Boosty.
В своем новом исследовании Рэндалл Рэй показывает, как деньги эволюционировали от глиняных табличек Месопотамии до современных фиатных валют.
Рэй объединяет два подхода к пониманию денег: кредитные деньги, которые связаны с посткейнсианской теорией эндогенных денег, и государственные деньги, лежащие в основе современной денежной теории (MMT). Автор опирается на свои ранние работы – книги 1990, 1998 и 2004 годов – а также на новые исторические исследования, чтобы показать, что между этими подходами нет противоречия. Напротив, оба сыграли важную роль в формировании современной денежной системы. Она возникла благодаря интеграции государственных денег в частную кредитную систему, что укрепило обе стороны и повысило стабильность всей финансовой структуры.
Подпишитесь и читайте перевод на Boosty.
boosty.to
История денег - Politeconomics
Posted on Feb 22 2025
"Мне кажется, что в наше время нет ничего более сомнительного, чем наше отношение к миру… Но мир и населяющие его люди — не одно и то же. Мир расположен между людьми, и это «между» — в гораздо большей мере, чем люди или даже человек как таковой, — сегодня предмет самой сильной тревоги и самого очевидного кризиса почти во всех странах планеты. Все больше и больше людей в странах западного мира, который — начиная с заката античности — рассматривал свободу от политики как одну из основных свобод, пользуется этой свободой и уходят от мира и своих обязательств в нем.
Этот уход от мира необязательно вредит самому индивиду; возможно, он даже разовьет его талант до уровня гениальности и таким образом – окольно – снова послужит миру. Но с каждым таким уходом мир несет почти доказуемую утрату; а утрачивается конкретное и обычно невосполнимое «между», которое образовалось бы между этим индивидом и его ближними".
Отрывок из книги
Люди в темные времена
Ханна Арендт
Этот уход от мира необязательно вредит самому индивиду; возможно, он даже разовьет его талант до уровня гениальности и таким образом – окольно – снова послужит миру. Но с каждым таким уходом мир несет почти доказуемую утрату; а утрачивается конкретное и обычно невосполнимое «между», которое образовалось бы между этим индивидом и его ближними".
Отрывок из книги
Люди в темные времена
Ханна Арендт
Forwarded from VL
Если честно, мне кажется что AGI это по большей части про маркетинг, попробую пояснить.
Наиболее революционное что ИИ мог предложить он уже сделал на самом деле, а это в первую очередь агенты и автономные агенты, которые позволяют воспроизводить человеческую деятельность.
Сам по себе AGI ничего революционно нового уже не принесет, потому что далее идет уже дело техники, а точнее длительной интеграции этих инструментов в хозяйственную деятельность с преодолением инерции и сопротивлений системы и людей.
AGI на самом деле просто расширит круг и упростит этот процесс за счет больших собственных возможностей.
Но пока процесс не будет завершен и мы не получим автоматизированный хозяйственный комплекс преимущества усиления ИИ будут теряться в массе привычного рутинного труда все ещё выполняемого людьми.
Наиболее революционное что ИИ мог предложить он уже сделал на самом деле, а это в первую очередь агенты и автономные агенты, которые позволяют воспроизводить человеческую деятельность.
Сам по себе AGI ничего революционно нового уже не принесет, потому что далее идет уже дело техники, а точнее длительной интеграции этих инструментов в хозяйственную деятельность с преодолением инерции и сопротивлений системы и людей.
AGI на самом деле просто расширит круг и упростит этот процесс за счет больших собственных возможностей.
Но пока процесс не будет завершен и мы не получим автоматизированный хозяйственный комплекс преимущества усиления ИИ будут теряться в массе привычного рутинного труда все ещё выполняемого людьми.