На мой взгляд, даты учреждения национальных статистических ведомств можно считать датами основания национальных государств.
«В 1399 г. русский князь Семен Дмитриевич вместе с татарским царевичем Ейтяком подступил к Нижнему Новгороду. Татары ограбили русских, а «большой патриот» князь Семен при этом лишь пожал плечами: мол, ничего не могу с ними поделать, такой уж народ дикий… В 1408 г. Иван Владимирович Пронский пришел с татарами в Рязань и выгнал оттуда князя Федора Ольговича. В 1411 г. князь Данила Борисович с татарским царевичем Талычем пожгли и пограбили во Владимире. Деньги делили мерками. Добычи оказалось столько, что всю было не унести с собой — пришлось сжигать».
Отрывок из книги
Почему Россия отстала?
Дмитрий Травин
Травин, описывая подобные эпизоды, словно подталкивает читателя к восприятию прошлого через призму модерной национальной идентичности — как будто существовал единый русский народ, и потому князь Семен фактически потворствовал грабежу «своих», был предателем русского народа… Однако такой взгляд просто ошибочен. В донациональную эпоху идентичность определялась не этничностью, а верностью феодалу, династии или городу. Государства того времени были династическими образованиями, а не национальными, и лояльность подданных формировалась в совершенно иной системе координат.
Отрывок из книги
Почему Россия отстала?
Дмитрий Травин
Травин, описывая подобные эпизоды, словно подталкивает читателя к восприятию прошлого через призму модерной национальной идентичности — как будто существовал единый русский народ, и потому князь Семен фактически потворствовал грабежу «своих», был предателем русского народа… Однако такой взгляд просто ошибочен. В донациональную эпоху идентичность определялась не этничностью, а верностью феодалу, династии или городу. Государства того времени были династическими образованиями, а не национальными, и лояльность подданных формировалась в совершенно иной системе координат.
Forwarded from Telemachus
А вы на слишком зернистую текстуру сан-себастьяна жалуетесь. И что официант не сказал "приятного аппетита", когда принёс урбечевый раф
"Дагестанская Правда", 21 мая, 1941 г.
"Дагестанская Правда", 21 мая, 1941 г.
Forwarded from N + 1
Физик предложил решение парадокса убитого дедушки, связанного с гипотетическим путешествием во времени. Для этого он рассмотрел состояние систем на замкнутых времениподобных кривых с точки зрения законов квантовой механики. Согласно результатам исследования, память и события внутри замкнутой кривой возвращаются в начальное состояние
#Физика | *4.3
#Физика | *4.3
N + 1 — главное издание о науке, технике и технологиях
Квантовая механика помогла решить парадокс убитого дедушки
На мероприятии Рабкора я неудачно объяснил ММТ-взгляд на природу денег. Попробую исправить это.
Большинство людей воспринимает (и использует) деньги как средство обмена, то есть как товарный эквивалент. Это кажется очевидным: нам интуитивно понятно, что все товары имеют определенные пропорции обмена. Например, 1 кг кофе можно обменять на 10 мармеладных мишек или 5 кг макарон, или месячную подписку Netflix. Так же интуитивно мы понимаем, что если количество кофе в системе удвоится, а количество остальных товаров останется неизменным, его стоимость снизится — произойдет инфляция.
Эту логику легко распространить и на деньги: если, скажем, 1 грамм золота можно обменять на 10 мармеладок, то и 1 бумажную денежную единицу можно обменять на 10 мармеладок. В результате возникает предположение: если увеличить количество денег при неизменном объеме товаров, то их стоимость упадет. Это безупречная математика.
Подобное представление о деньгах как о товаре укрепляется благодаря стандартному историческому нарративу: сначала существовал бартер, но он был неудобен, и люди придумали деньги, чтобы упростить обмен. Этот нарратив многократно повторяется в учебниках и популярной литературе, формируя у большинства людей представление о деньгах как о производном от товарообмена.
Однако антропологические исследования (Д. Грэбер, Дж. Скотт и др.) показывают, что общества, использующие бартер в качестве основного способа экономического взаимодействия, в истории не зафиксированы. Мы не находим примеров того, чтобы деньги когда-либо были изобретены именно как средство обмена. Зато мы находим многочисленные свидетельства того, что деньги возникли прежде всего как средство платежа — в форме долговых обязательств.
Более того, даже в эпоху металлических денег их использование в повседневной торговле было весьма ограниченным — как из-за дефицита монет, так и из-за их неудобства. На локальных рынках, где люди хорошо знали друг друга, расчеты часто велись вовсе без монет — с помощью долговых обязательств. Например, рабочий мог прийти на рынок и взять хлеб, а продавец просто записывал покупку в долг. В конце месяца рабочий рассчитывался, либо долг засчитывался через взаимные обязательства.
Хорошая иллюстрация долговой природы денег — история бумажных денег в Массачусетсе 17 века. Власти колонии неоднократно пытались ввести бумажные деньги, но они не пользовались спросом и теряли в цене. Тогда они пошли на гениальный шаг: просто написали на банкнотах, что ими нужно платить налоги. В этот момент бумажные деньги Массачусетса обрели реальную ценность — люди начали их использовать, и деловая активность оживилась. Это пример того, как деньги получают свою ценность не за счет товарного эквивалента, а через обязательство государству.
Современные деньги работают точно так же. Государство создает деньги не потому, что у него есть «запасы золота» или «доходы» — оно просто выпускает их — вводит в банковскую систему. Деньги становятся ценными, потому что государство требует платить ими налоги, а налоги создают постоянный спрос на национальную валюту.
Если бы государство объявило, что завтра все налоги можно платить, например, в биткойнах или золоте, спрос на национальную валюту резко упал бы, и она потеряла бы свою силу. Именно поэтому государства с суверенными валютами (например, США, Япония или Россия) не могут «обанкротиться» в собственной денежной единице. Они не зарабатывают деньги, как домашние хозяйства или бизнес, — они их создают.
При этом инфляция — это не просто «слишком много денег», а результат нехватки реальных ресурсов. Если в экономике достаточно рабочей силы, производственных мощностей и материалов, то увеличение государственных расходов приведет к росту занятости и выпуска, а не к инфляции. Но если экономика уже работает на полную мощность, дополнительный приток денег без соответствующего роста производства действительно вызовет рост цен.
Иными словами, деньги — это не товар и не «богатство само по себе», а инструмент организации экономической жизни.
Большинство людей воспринимает (и использует) деньги как средство обмена, то есть как товарный эквивалент. Это кажется очевидным: нам интуитивно понятно, что все товары имеют определенные пропорции обмена. Например, 1 кг кофе можно обменять на 10 мармеладных мишек или 5 кг макарон, или месячную подписку Netflix. Так же интуитивно мы понимаем, что если количество кофе в системе удвоится, а количество остальных товаров останется неизменным, его стоимость снизится — произойдет инфляция.
Эту логику легко распространить и на деньги: если, скажем, 1 грамм золота можно обменять на 10 мармеладок, то и 1 бумажную денежную единицу можно обменять на 10 мармеладок. В результате возникает предположение: если увеличить количество денег при неизменном объеме товаров, то их стоимость упадет. Это безупречная математика.
Подобное представление о деньгах как о товаре укрепляется благодаря стандартному историческому нарративу: сначала существовал бартер, но он был неудобен, и люди придумали деньги, чтобы упростить обмен. Этот нарратив многократно повторяется в учебниках и популярной литературе, формируя у большинства людей представление о деньгах как о производном от товарообмена.
Однако антропологические исследования (Д. Грэбер, Дж. Скотт и др.) показывают, что общества, использующие бартер в качестве основного способа экономического взаимодействия, в истории не зафиксированы. Мы не находим примеров того, чтобы деньги когда-либо были изобретены именно как средство обмена. Зато мы находим многочисленные свидетельства того, что деньги возникли прежде всего как средство платежа — в форме долговых обязательств.
Более того, даже в эпоху металлических денег их использование в повседневной торговле было весьма ограниченным — как из-за дефицита монет, так и из-за их неудобства. На локальных рынках, где люди хорошо знали друг друга, расчеты часто велись вовсе без монет — с помощью долговых обязательств. Например, рабочий мог прийти на рынок и взять хлеб, а продавец просто записывал покупку в долг. В конце месяца рабочий рассчитывался, либо долг засчитывался через взаимные обязательства.
Хорошая иллюстрация долговой природы денег — история бумажных денег в Массачусетсе 17 века. Власти колонии неоднократно пытались ввести бумажные деньги, но они не пользовались спросом и теряли в цене. Тогда они пошли на гениальный шаг: просто написали на банкнотах, что ими нужно платить налоги. В этот момент бумажные деньги Массачусетса обрели реальную ценность — люди начали их использовать, и деловая активность оживилась. Это пример того, как деньги получают свою ценность не за счет товарного эквивалента, а через обязательство государству.
Современные деньги работают точно так же. Государство создает деньги не потому, что у него есть «запасы золота» или «доходы» — оно просто выпускает их — вводит в банковскую систему. Деньги становятся ценными, потому что государство требует платить ими налоги, а налоги создают постоянный спрос на национальную валюту.
Если бы государство объявило, что завтра все налоги можно платить, например, в биткойнах или золоте, спрос на национальную валюту резко упал бы, и она потеряла бы свою силу. Именно поэтому государства с суверенными валютами (например, США, Япония или Россия) не могут «обанкротиться» в собственной денежной единице. Они не зарабатывают деньги, как домашние хозяйства или бизнес, — они их создают.
При этом инфляция — это не просто «слишком много денег», а результат нехватки реальных ресурсов. Если в экономике достаточно рабочей силы, производственных мощностей и материалов, то увеличение государственных расходов приведет к росту занятости и выпуска, а не к инфляции. Но если экономика уже работает на полную мощность, дополнительный приток денег без соответствующего роста производства действительно вызовет рост цен.
Иными словами, деньги — это не товар и не «богатство само по себе», а инструмент организации экономической жизни.
Вэнс, безусловно, лжец и политикан, но в его речи прозвучала важная мысль: Европа разрушила механизм обратной связи с обществом. Я не могу вспомнить ни одного значимого решения, принятого в согласии с народом после провала референдума о единой конституции.
Кит Келлог ясно дает понять европейцам, что они не будут иметь места за столом во время переговоров. Две основные причины:
1. Европейцы заняли настолько непримиримую позицию в своих требованиях и отказываются даже участвовать в дипломатическом диалоге, что выступают против мирных переговоров и, вероятно, подорвут сами переговоры.
2. Европейцы утратили свою значимость, и теперь ни американцы, ни россияне не хотят их участия.
Это должно было быть очевидно, но Европа застряла в идеологической эхо-камере, где здравому смыслу не позволено оспаривать нарратив.
1. Европейцы заняли настолько непримиримую позицию в своих требованиях и отказываются даже участвовать в дипломатическом диалоге, что выступают против мирных переговоров и, вероятно, подорвут сами переговоры.
2. Европейцы утратили свою значимость, и теперь ни американцы, ни россияне не хотят их участия.
Это должно было быть очевидно, но Европа застряла в идеологической эхо-камере, где здравому смыслу не позволено оспаривать нарратив.
Unpopular opinion. Сегодня создать по-настоящему оригинальный текст — прозаический или поэтический — почти невозможно. Каждая фраза, каждая метафора неизбежно окажется эхом чего-то уже сказанного, а любое новаторство — вариацией на давно известные темы. Стоит ли удивляться? За нами — века человеческой культуры, миллионы текстов, переплетающихся, накладывающихся друг на друга. Мы обречены не столько на повторение, сколько на бесконечное переписывание уже написанного.
Будунов letters
Unpopular opinion. Сегодня создать по-настоящему оригинальный текст — прозаический или поэтический — почти невозможно. Каждая фраза, каждая метафора неизбежно окажется эхом чего-то уже сказанного, а любое новаторство — вариацией на давно известные темы. Стоит…
Это не делает новые тексты менее значимыми. Просто всегда будут те, что были первыми — потому что до них не существовало ничего.
Forwarded from Алексей Марков
Взять того же Дона нашего Кихота. По нынешним меркам это что-то вроде Красной Шапочки с очень странным ковбойским юмором. Но 400 лет назад ничего подобного не было, это был просто взрыв.
Будунов letters
Это не делает новые тексты менее значимыми. Просто всегда будут те, что были первыми — потому что до них не существовало ничего.
Рассмотрим образ Дон Жуана. Впервые он появился в пьесе Тирсо де Молины «Севильский обольститель и каменный гость» (1630), затем его переосмысляли Мольер, Пушкин, Байрон, Гофман, Шоу, Камю. У Пушкина Дон Гуан — хладнокровный игрок, у Байрона — романтический герой, у Камю — абсурдный бунтарь. В каждом новом прочтении сохраняется узнаваемый архетип, но его смысл и акценты меняются.
Бранко Миланович написал заметку «Трамп, государство и революция». Краткий пересказ:
В своей новой политической инкарнации Дональд Трамп существенно отличается от себя образца 2017 года. Тогда он не ожидал победы, не был подготовлен к управлению и не имел опыта работы в госаппарате. За прошедшие восемь лет под давлением расследований, судебных процессов и атак СМИ он изменился, приобрел опыт и теперь стремится оставить долговечное наследие.
Ключевым фактором нового Трампа является его союз с Илоном Маском и группой радикальных реформаторов, цель которых — разрушение существующего государственного аппарата. Они рассматривают американское государство как автономную бюрократическую машину, мало зависящую от смены власти. Большие сферы управления (финансовая, экономическая, регуляторная) контролируются технократическими элитами, а кадровый состав госструктур сформирован преимущественно либеральными профессионалами, что делает аппарат враждебным к трампизму.
Идеологи движения убеждены, что для реальных перемен необходимо не просто сменить руководство, а провести масштабную чистку кадров на всех уровнях, вплоть до технических должностей. Их цель — не просто политическое доминирование, а полный захват государственной системы, что делает этот процесс схожим с историческими революциями. Противники обвиняют их в борьбе против «глубинного государства», но суть их стратегии заключается не в конспирологии, а в осознании борьбы за власть.
Текущая ситуация — это столкновение двух мировоззрений: одной стороны, которая верит в нейтральную технократию, и другой, которая стремится взять под контроль саму структуру государства, считая, что без этого любые политические победы останутся поверхностными.
В своей новой политической инкарнации Дональд Трамп существенно отличается от себя образца 2017 года. Тогда он не ожидал победы, не был подготовлен к управлению и не имел опыта работы в госаппарате. За прошедшие восемь лет под давлением расследований, судебных процессов и атак СМИ он изменился, приобрел опыт и теперь стремится оставить долговечное наследие.
Ключевым фактором нового Трампа является его союз с Илоном Маском и группой радикальных реформаторов, цель которых — разрушение существующего государственного аппарата. Они рассматривают американское государство как автономную бюрократическую машину, мало зависящую от смены власти. Большие сферы управления (финансовая, экономическая, регуляторная) контролируются технократическими элитами, а кадровый состав госструктур сформирован преимущественно либеральными профессионалами, что делает аппарат враждебным к трампизму.
Идеологи движения убеждены, что для реальных перемен необходимо не просто сменить руководство, а провести масштабную чистку кадров на всех уровнях, вплоть до технических должностей. Их цель — не просто политическое доминирование, а полный захват государственной системы, что делает этот процесс схожим с историческими революциями. Противники обвиняют их в борьбе против «глубинного государства», но суть их стратегии заключается не в конспирологии, а в осознании борьбы за власть.
Текущая ситуация — это столкновение двух мировоззрений: одной стороны, которая верит в нейтральную технократию, и другой, которая стремится взять под контроль саму структуру государства, считая, что без этого любые политические победы останутся поверхностными.