Будунов letters
Вчера окунулся в мрачную атмосферу пьесы Gaslight Патрика Гамильтона и посмотрел ее экранизацию 1944 г. с Ингрид Бергман и Шарлем Буайе. Последний, кстати, поразительно напоминает Джуда Лоу, что невольно наводит на мысль: почему бы не снять ремейк с Лоу в…
Есть одна мысль о том, почему современный «газлайт» кажется лишь лайтовой версией оригинала. Действие пьесы происходит в конце 19 века — эпохи, когда положение и права женщин оставляли желать лучшего.
Полное социальное и правовое подчинение создавало почву для абьюза, лишенного всяких границ. Сегодня же, в условиях формального равенства, газлайтинг стал оружием не одной, а обеих сторон: теперь и мужчины, и женщины могут применять психологическое насилие друг к другу совершенно свободно.
Полное социальное и правовое подчинение создавало почву для абьюза, лишенного всяких границ. Сегодня же, в условиях формального равенства, газлайтинг стал оружием не одной, а обеих сторон: теперь и мужчины, и женщины могут применять психологическое насилие друг к другу совершенно свободно.
О мысленном эксперименте «Китайская комната»
Когда философ Джон Серл в 1980 году предложил мысленный эксперимент «китайская комната», он стремился доказать, что выполнение программы не означает наличие сознания. Человек в комнате, не понимающий китайский, механически отвечает на вопросы с помощью инструкций. Система работает, но понимания у неё нет. Этот аргумент стал классикой в дискуссиях о природе искусственного интеллекта. Однако мало кто знает, что в СССР похожая идея была описана ещё раньше.
Один из френдов наткнулся на это в «Сумме технологии» Станислава Лема, где он упоминает рассказ советского физика и писателя-фантаста Андрея Днепрова (1966). В рассказе Днепрова элементами вычислительной машины стали люди, выполняющие роль транзисторов или реле. Эти «человеческие элементы» переводили предложение с португальского на русский, следуя строгим инструкциям, но никто из них не понимал ни содержания текста, ни цели своей работы. Машина выполнила задачу, но не обрела «разума». Конструктор сделал вывод: машина не мыслит.
Интересно, что этот вывод оспорил один из советских кибернетиков, отметивший, что если построить систему, эквивалентную человеческому мозгу, разум может проявляться на уровне всей системы, а не отдельных её частей. Фактически, он предвосхитил современное возражение Серлу — системный ответ, согласно которому понимание принадлежит не оператору или компонентам, а всей системе целиком.
Фантастика Днепрова оказалась пророческой, предвосхитив философские и технические дебаты о природе искусственного интеллекта. Станислав Лем в своих размышлениях продолжает эту линию: разумность системы зависит от её структуры, а не материала. Машину можно построить хоть из людей, хоть из яблок — главное, чтобы она выполняла функции, которые мы ассоциируем с разумом.
Когда философ Джон Серл в 1980 году предложил мысленный эксперимент «китайская комната», он стремился доказать, что выполнение программы не означает наличие сознания. Человек в комнате, не понимающий китайский, механически отвечает на вопросы с помощью инструкций. Система работает, но понимания у неё нет. Этот аргумент стал классикой в дискуссиях о природе искусственного интеллекта. Однако мало кто знает, что в СССР похожая идея была описана ещё раньше.
Один из френдов наткнулся на это в «Сумме технологии» Станислава Лема, где он упоминает рассказ советского физика и писателя-фантаста Андрея Днепрова (1966). В рассказе Днепрова элементами вычислительной машины стали люди, выполняющие роль транзисторов или реле. Эти «человеческие элементы» переводили предложение с португальского на русский, следуя строгим инструкциям, но никто из них не понимал ни содержания текста, ни цели своей работы. Машина выполнила задачу, но не обрела «разума». Конструктор сделал вывод: машина не мыслит.
Интересно, что этот вывод оспорил один из советских кибернетиков, отметивший, что если построить систему, эквивалентную человеческому мозгу, разум может проявляться на уровне всей системы, а не отдельных её частей. Фактически, он предвосхитил современное возражение Серлу — системный ответ, согласно которому понимание принадлежит не оператору или компонентам, а всей системе целиком.
Фантастика Днепрова оказалась пророческой, предвосхитив философские и технические дебаты о природе искусственного интеллекта. Станислав Лем в своих размышлениях продолжает эту линию: разумность системы зависит от её структуры, а не материала. Машину можно построить хоть из людей, хоть из яблок — главное, чтобы она выполняла функции, которые мы ассоциируем с разумом.
В Politeconomics разгорелась дискуссия под публикацией статистики убийств женщин, совершенных их близкими партнерами. Мужчины, травмированные отношениями с женщинами, выразили недовольство тем, что статистика, как назло, подтверждает: женщинам все равно приходится тяжелее.
Мужчины чаще становятся жертвами убийств в целом (80% жертв убийств — мужчины).
Однако они редко убиваются близкими людьми (например, членами семьи или партнерами) — только 12% в 2023 г.
Ситуация с женщинами:
Женщины реже становятся жертвами убийств в целом, но гораздо чаще погибают от рук близких людей.
В 2023 году 60% убийств женщин по всему миру были совершены их партнерами или членами семьи.
https://www.unwomen.org/sites/default/files/2024-11/femicides-in-2023-global-estimates-of-intimate-partner-family-member-femicides-en.pdf
Мужчины чаще становятся жертвами убийств в целом (80% жертв убийств — мужчины).
Однако они редко убиваются близкими людьми (например, членами семьи или партнерами) — только 12% в 2023 г.
Ситуация с женщинами:
Женщины реже становятся жертвами убийств в целом, но гораздо чаще погибают от рук близких людей.
В 2023 году 60% убийств женщин по всему миру были совершены их партнерами или членами семьи.
https://www.unwomen.org/sites/default/files/2024-11/femicides-in-2023-global-estimates-of-intimate-partner-family-member-femicides-en.pdf
Forwarded from Банк России — обсуждение
Чат, давайте лучше большую обнимашку?
Adorno: He alone loves who has the strength to hold fast to love.
Erich Fromm: Love is an art form.
Walter Benjamin: We must love without hope.
Hannah Arendt: Why is it so hard to love the world?
Auden: We must love one another or die.
Thomas Mann: Love stands opposed to death.
Erich Fromm: Love is an art form.
Walter Benjamin: We must love without hope.
Hannah Arendt: Why is it so hard to love the world?
Auden: We must love one another or die.
Thomas Mann: Love stands opposed to death.
Кризис развитого общества: стевия закончилась, и утренний кофе пришлось пить с сахаром.
Почему мы ненавидим правила? Особенно если их придумали «они»
Политика — штука такая, кто прав, а кто виноват, уже не важно, главное, кто «свои», а кто «чужие». Вот представьте: вам предлагают выполнить какое-то правило. Простое, понятное, даже логичное. Но вот загвоздка — это правило придумал кто-то с противоположного берега ваших политических взглядов. Ну, например, если вы топите за одного известного оранжевого политика, а правило придумал ярый сторонник его голубого оппонента. Как думаете, захочется ли вам его соблюдать?
Нет, не захочется. И это не догадки, а результат поведенческих экспериментов, которые провели экономисты. Они взяли почти 1300 человек, поддерживающих либо Трампа, либо Байдена, и проверили, как они реагируют на одинаковые правила в разных ситуациях. Единственное различие — кто эти правила ввел: «свои» или «чужие».
Итог: если правило ввел политический оппонент, люди готовы его нарушить. Причем не из-за содержания самого правила (оно могло быть хоть про раздачу денег другим людям, хоть про выбор между быстрым и долгосрочным вознаграждением), а просто потому, что оно от чужаков. В среднем, такие правила отвергали на 15% чаще, чем те, что ввели «свои».
Откуда это берется?
Люди склонны видеть злые умыслы там, где действуют «чужие». Исследование показало, что участники считали, что оппоненты:
▫️Хотели им навредить,
▫️Наслаждались своей властью,
▫️Абсолютно не заботились об их благополучии.
И наоборот: когда правило исходило от «своих», таких мыслей почти не возникало. Более того, даже если правило неудобное, его легче принять, если ты веришь, что это сделали не со зла.
Что с этим делать?
Экономисты сделали интересный вывод. Дело не в том, чтобы пытаться всех убедить в «правильности» ваших правил. Это мало работает. Логика и факты здесь бессильны, если они исходят от политического оппонента — их воспринимают как атаку на «своих».
Зато что может сработать — это акцент на общем. Например, попытка напомнить, что в конце концов все мы живем в одной стране, дышим одним воздухом и переживаем за будущее своих детей. Когда люди чувствуют себя частью одного целого, они легче принимают даже неудобные ограничения.
Политика — штука такая, кто прав, а кто виноват, уже не важно, главное, кто «свои», а кто «чужие». Вот представьте: вам предлагают выполнить какое-то правило. Простое, понятное, даже логичное. Но вот загвоздка — это правило придумал кто-то с противоположного берега ваших политических взглядов. Ну, например, если вы топите за одного известного оранжевого политика, а правило придумал ярый сторонник его голубого оппонента. Как думаете, захочется ли вам его соблюдать?
Нет, не захочется. И это не догадки, а результат поведенческих экспериментов, которые провели экономисты. Они взяли почти 1300 человек, поддерживающих либо Трампа, либо Байдена, и проверили, как они реагируют на одинаковые правила в разных ситуациях. Единственное различие — кто эти правила ввел: «свои» или «чужие».
Итог: если правило ввел политический оппонент, люди готовы его нарушить. Причем не из-за содержания самого правила (оно могло быть хоть про раздачу денег другим людям, хоть про выбор между быстрым и долгосрочным вознаграждением), а просто потому, что оно от чужаков. В среднем, такие правила отвергали на 15% чаще, чем те, что ввели «свои».
Откуда это берется?
Люди склонны видеть злые умыслы там, где действуют «чужие». Исследование показало, что участники считали, что оппоненты:
▫️Хотели им навредить,
▫️Наслаждались своей властью,
▫️Абсолютно не заботились об их благополучии.
И наоборот: когда правило исходило от «своих», таких мыслей почти не возникало. Более того, даже если правило неудобное, его легче принять, если ты веришь, что это сделали не со зла.
Что с этим делать?
Экономисты сделали интересный вывод. Дело не в том, чтобы пытаться всех убедить в «правильности» ваших правил. Это мало работает. Логика и факты здесь бессильны, если они исходят от политического оппонента — их воспринимают как атаку на «своих».
Зато что может сработать — это акцент на общем. Например, попытка напомнить, что в конце концов все мы живем в одной стране, дышим одним воздухом и переживаем за будущее своих детей. Когда люди чувствуют себя частью одного целого, они легче принимают даже неудобные ограничения.
Открыл мемуары бывшего председателя ФРС США Пола Волкера «Держать курс: В поисках надежных денег и хорошего правительства» (Keeping at It: The Quest for Sound Money and Good Government), а там сразу — забавный анекдот про старого мудрого попугая:
Много лет назад мне рассказали историю, которая каким-то образом кажется уместной для этих мемуаров. Это история об одиноком старике. Его жена умерла, дети разъехались, бизнес закрылся. Томясь в одиночестве, он решил купить попугая. Отправился в местный зоомагазин, указал пальцем на первого попугая, которого увидел, и спросил цену.
Продавец ответил:
— Это замечательный попугай, и стоит он 5000 долларов.
— Как один попугай может стоить 5000 долларов?
— Ну, его родной язык — английский, но он также говорит по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-испански — на всех важных языках Европейского Союза.
— Я старый, я уже не работаю, и мне плевать на Европейский Союз. Дайте мне вон того молодого.
— Хорошо, но он стоит 10 000 долларов.
— Как он может стоить 10 000 долларов? Что в нем такого особенного?
— Он молодой, но учится. Он уже знает мандаринский, кантонский, японский и сейчас осваивает корейский. Он просто идеальный попугай для двадцать первого века.
— Послушайте, мне недолго осталось жить в двадцать первом веке. А как насчет того старого, который в углу с осыпающимися перьями и мутными глазами? Вот он мне подходит. Я его возьму.
— Я понимаю, но он стоит 25 000 долларов.
— Как этот облезлый старик может стоить 25 000 долларов?
— Мы и сами не можем этого понять. Всё, что нам известно, — другие попугаи называют его Господин Председатель.