Современные исследования в социальной психологии показывают, что люди нередко плохо осознают собственные мысли и желания. Мы часто действуем, не до конца понимая мотивы своих поступков, а уже постфактум пытаемся найти им объяснение. Например, теория «интуитивного мышления» показывает, что многие решения принимаются интуитивно и автоматично, а наши рациональные объяснения — это, по сути, лишь оправдания, которые мы придумываем задним числом.

Подавление инвестиций = эффективная политика🎉

Конец недели

Постмодернизм – то, что вы получаете, когда процесс модернизации завершен и с природой наконец-то покончено. Этот мир человечнее прежнего, но в нем «культура» стала настоящей «второй природой». Действительно, случившееся с культурой может быть одной из самых важных для определения постмодерна подсказок: огромное расширение ее сферы (сферы товаров), безмерное, доселе невиданное в истории приручение Реального, квантовый скачок в том, что Беньямин все еще называл «эстетизацией» реальности (он думал, что это означает фашизм, но мы-то знаем, что это просто весело: самозабвенное веселье, вызванное новым порядком вещей, натиском товаров, нашими «репрезентациями» вещей, обычно вызывающими энтузиазм и перепады в настроении, не обязательно внушаемые самими вещами).

То есть в постмодернизме «культура» стала самостоятельным продуктом; рынок стал суррогатом самого себя и точно таким же товаром, как и любой предмет, в него включенный. Модернизм в своей минимальной программе или тендеции все еще оставался критикой товара и попыткой вытолкнуть его за собственные пределы. Тогда как постмодернизм – это потребление чистой коммодификации как процесса. Следовательно, «стиль жизни» сверхдержавы относится к товарному «фетишизму» Маркса так же, как развитые формы монотеизма к первобытному анимизму или же примитивнейшему идолопоклонству; действительно, любая сколько-нибудь развитая теория постмодерна должна в каком-то смысле относиться к старому понятию «культурной индустрии», выдвинутому Адорно и Хоркхаймером, так же как телекомпания MTV или фрактальная реклама относится к телесериалам пятидесятых.

Отрывок из книги
Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма
Фредрик Джеймисон

ОК зумер

Единственное реальное разделение страны

Синяя надпись: Паста с фасолью и мидиями

Красная надпись: Паста с картофелем и проволой

В британском сериале Sweetpea (Дорогуша) героиня произносит: «В телеграме об этом еще ничего не знают». Еще пару лет назад это звучало бы так: «В твиттере об этом еще ничего не знают».

Эта фраза как лакмус, улавливающий смену эпох.

Подрыв Северного потока Украиной вызывает неожиданные последствия, наподобие эффекта бабочки: инцидент запускает цепь событий, которые в конечном счете меняют саму Германию. Экономические трудности, вызванные энергетическим кризисом, подрывают коалицию Шольца и открывают дорогу ультраправой партии "Альтернатива для Германии" (AfD). Победа AfD на выборах приводит к новой милитаризации Германии в стремлении вновь стать «сильной державой». Это подрывает идею коллективной безопасности в Европе и ставит под угрозу безопасность континента. Воспринимая себя лидером, AfD начинает агрессивную политику против ближайших соседей – Польши и Украины…

6 мистических фильмов и сериалов с литературной основой

Первые пять в подборке для любопытнейшего канала "Умри, чудовище, умри". А шестое я посмотрела уже после.

6. Чайная чашка (Teacup, 2024, США)
Несколько семей оказываются в невидимой ловушке на своих фермах: если они пересекают определенную границу, то умирают. Но и внутри линии им грозит опасность, так как инопланетный бесплотный дух вселился в одного из них, а другие духи ведут за ним охоту. По мотивам хоррор-детектива Роберта Маккаммона "Кусака".

#триллерная

Свята поэзия,
но только когда она воровата,
когда она крадет у мира крупицу несчастья.

Святы
неудачники, бессловесные; закрытые двери;
старухи из Андретты,
письма Марины Цветаевой,
провалившееся лицо моей матери в гробу.

Свято долго любить
тех, кто нас не любил.

В Ad Marginem недавно вышел сборник итальянского поэта Франко Арминио под названием «Малые святости». Название сразу привлекло внимание — не столько само по себе, сколько благодаря особенностям перевода. В оригинале сборник называется Sacro minore, что буквально переводится как «малое священное». Однако русский перевод несколько сместил акцент: «Малые святости» можно было бы перевести обратно на итальянский как Santo minore, где santo означает «святой», а не «священный» (sacro).

Интересно, что именно этот выбор переводчика — перевести sacro не как «священный», а как «святой» — задает особый тон всему сборнику. Возможно, здесь «святости» используются как уменьшительная форма чего-то более сакрального, как своего рода интонация для того, что стоит между обыденностью и возвышенным.

Точнее — Santità minore. Но santità несет в себе оттенок легкой иронии и вызывает ассоциации с уменьшительными именами, типа Артурито, Паолито и т.д. Этот суффикс на итальянском часто используют для ласковых или даже слегка шутливых обращений.

В итоге, если бы сборник назывался Santità minore, он, скорее всего, воспринимался бы как нечто ироничное, почти пародийное — не совсем то, что предполагает сакральный оттенок Sacro minore.

Это популярное, но по сути ложное представление природы времени для фотона. Говорить, что у фотона «нет времени» или что он «не ощущает времени», может ввести в заблуждение, поскольку это предполагает, что фотон вообще способен каким-то образом «чувствовать» или «переживать» время или его отсутствие. На самом деле, поскольку у фотона нет собственной системы отсчета, у него нет и контекста для понятия времени или пространства.

Получается, что правильнее сказать, что попытка применить к фотону такие понятия, как время или расстояние, просто теряет смысл. Мы, как наблюдатели с нашей системы отсчета, можем описывать движение фотона во времени и пространстве, но сам фотон не находится в системе отсчета, где такие описания были бы релевантны.

Если бы мы попытались построить систему отсчета, в которой фотон был бы в покое, это привело бы к множеству парадоксов. Например, в такой системе фотон одновременно был бы «везде» и «нигде» в пространстве.

Так, а что такое система отсчета?

Система отсчета в теории относительности — это как «точка зрения» или «место», откуда мы наблюдаем и измеряем события. Представьте, что вы стоите на станции, и поезд проезжает мимо. Для вас поезд движется, а вы стоите на месте. Но для человека в поезде вы и станция движетесь, а он стоит на месте.

В теории относительности важно, что разные наблюдатели в разных системах отсчета могут измерять время и расстояние по-разному, особенно если они движутся друг относительно друга с высокой скоростью. Это означает, что понятия времени и пространства могут изменяться в зависимости от того, кто и откуда наблюдает событие.

Но теперь представим фотон. У него все совсем по-другому, потому что он всегда движется со скоростью света. Фотон не может ни «остановиться», ни замедлиться, а значит, у него нет своей системы отсчета, как у нас с вами.

В России. Заключенный спрашивает библиотекаря:
— У вас есть такая-то книга?
— Книги нет, но есть ее автор.

Саманта Харви получила Букеровскую премию 2024 года за роман «На орбите», который погружает читателя в один день жизни шести астронавтов на МКС. С высоты орбиты герои переосмысляют жизнь на Земле, сталкиваясь с одиночеством и вопросами о человеческой природе.

Две трагедии человеческих обществ.

Жан-Поль Сартр, Дневник странной войны, 1939 г.:

Войну в сотни раз легче пережить, чем нищету. И пусть мне не говорят после этой войны: «Я воевал, я привык ко всему. Я встречал тех, кому было хуже, чем этим нищим…». Это неправда. Военный живет в обществе, нищета принуждает к одиночеству. В распоряжении военного имеется десятков пять разных мифов, призванных подсластить пилюлю, у нищего – ни одного. У военного есть надежда, нищий ее не имеет. Они оба потеряли человеческое достоинство, но военный потерял его вместе со всеми, нищий – в одиночестве.

Федерико Кафе, самый кейнсианский из итальянских экономистов:

Никакое социальное зло не может превзойти безработицу по фрустрации и разложению, которые она приносит человеческим обществам.

ВАДИМ ОЛЬШЕВСКИЙ О ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРТИЯХ В АМЕРИКЕ:

Когда я учился в университете, мы проходили историю КПСС. Есть такая партия! Программа-минимум, программа-максимум. Планы на десятилетия вперед. У партии есть политбюро, есть центральный комитет. Каждые пять лет устраивают съезды. ЦК устраивает пленумы. И там коллективным умом принимают решения. Вырабатывают стратегии. Такая система.

А когда я переехал в Америку, местные партии меня удивили. Это не партии, а одни названия. Причем, не фигуративно выражаясь, а в прямом смысле. Названия у партий есть, а генеральных секретарей нет. Нет политбюро, нет ЦК. Ничего нет! Одно название.

И в партиях нет дисциплины, нет демократического централизма. Каждый конгрессмен голосует как хочет. И он может запросто пойти против линии своей партии.

Каждые четыре года в партии появляется кандидат в президенты, и он сам составляет для себя программу. Теоретически, он может поменять программу партии на противоположную. Словом, действительно, не партии, а одни названия. Так, ширма какая-то зыбкая.

К чему я это все написал? Сейчас демократическая партия с треском проиграла выборы, и внутри партии идут разборки. Демократы задают себе типично русские вопросы 19 века. Кто виноват? Что делать? И эти разборки вызывают у меня удивление. Они не обсуждают программу партии. Не говорят, что надо Америке делать. Они спорят о другом, не потеряла ли партия рабочий класс? Мужчин, женщин и меньшинства. И как их вернуть?

Из этих разборок вытекает, что программа у партии одна – победить на выборах. Другой нет. И они обсуждают политтехнологии. Они не говорят о том, какая должна быть внешняя и внутренняя политика США. Они говорят о том, как изменить свой имидж, чтобы за них голосовали, а о конкретной партийной философии разговор не идет.

Но зачем тогда нужны эти партии? Если кроме того, чтобы победить на выборах, их ничего не волнует?

Думаю, что КПСС не была партией в современном смысле. Она выполняла роль государственного института, будучи неотделимой от структуры власти. Поэтому все эти съезды и протоколы необходимы, чтобы поддерживать единый курс, дисциплину и контроль над всей системой. Можно сказать, что партия и была государством.

США же не партийная страна. Там партии – это структуры, которые остаются вне самой государственной власти, по сути, становясь лишь инструментом для участия в выборах и получения должностей в рамках демократического процесса.

Именно поэтому в США возможно такое явление, как выдвижение независимого политика от партии, как это сделал Берни Сандерс, когда попытался баллотироваться от Демократической партии. Отсутствие жесткой партийной дисциплины и единой идеологии позволяет кандидатам адаптировать программу под себя, сохраняя при этом свободу от традиционных партийных рамок.

Владимир Ленин. Великая война.
Издательство «Эксмо».

Издательская аннотация:

Эта богато иллюстрированная подлинными фотодокументами и изобразительными материалами книга предлагает вниманию современного читателя комментированную подборку текстов вождя мирового коммунизма Владимира Ильича Ленина (1870–1924) на темы войны — империалистической, классовой, гражданской. Это дайджест победителя, де-факто — дневник личной войны Ленина против врагов и конкурентов: царского правительства, соратников, союзников, попутчиков и вообще всех несогласных; о тактике отступления и способах наступления, о стратегии классовой и военной борьбы, о пагубности пацифизма, о тлетворности «примиренчества», о недопустимости стремления к мирному благоустроенному существованию, наконец — об «упоении в бою»…

Величайший макиавеллист, Ленин был мировым рекордсменом по игре без правил. Он являл собой ярчайший образец той немногочисленной, но железной когорты победителей, которые никогда не признают поражения. Сколько бы битв они ни проиграли, это их не останавливает, ибо они нацелены на конечный выигрыш. Ленин сумел обойти конкурентов не потому, что был лучшим социал-демократом, не потому, что стремился к социализму, как его близорукие соперники, а к власти. Вождю мировой революции «повезло» и с эпохой, ведь Первая мировая война, которую с ее начала до 1930-х годов во всем мире называли «Великой войной», окончательно уничтожила и без того скудный запас того, что в старинной литературе было принято называть человеколюбием.
Так что же нужно делать, чтобы победить множество сильнейших врагов? На этот вопрос в представленном издании отвечает сам победитель.

Солидная книга для солидных господ.