Сегодня утром наткнулся на пост одного известного эксперта. Он там рассуждает о том, чего «хочет или не хочет Путин», словно он его личный психотерапевт. Читаю и думаю — как это может восприниматься всерьез? Это же чушь полная!

Предполагать такие мотивации — попытка понять чужую волю через ментальное «внедрение» в его сознание, что по сути невозможно.

Как можно с уверенностью утверждать, что движет человеком, если у нас нет прямого доступа к его мыслям? Этот феномен проецирования чужих мотивов — не только аналитическая небрежность, но и отражение склонности некоторых экспертов к построению упрощенных, псевдопсихологических моделей для объяснения действий политиков, что лишь создает иллюзию понимания их реальных намерений.

И нет, это вовсе не защита Путина — просто удивляет самонадеянность тех, кто претендует на знание чужих мыслей.

Альбер Камю о "национальном освобождении":

На конференции в Доме студентов в Стокгольме в октябре 1957 года студент-алжирец спросил его о том, что он думает о справедливой борьбе ФНО за независимость Алжира. Камю ответил: «В этот момент вы бросаете бомбы в трамваях Алжира. Моя мать может быть в одном из этих трамваев. Если такова справедливость, то я предпочитаю свою мать».

Современные исследования в социальной психологии показывают, что люди нередко плохо осознают собственные мысли и желания. Мы часто действуем, не до конца понимая мотивы своих поступков, а уже постфактум пытаемся найти им объяснение. Например, теория «интуитивного мышления» показывает, что многие решения принимаются интуитивно и автоматично, а наши рациональные объяснения — это, по сути, лишь оправдания, которые мы придумываем задним числом.

Подавление инвестиций = эффективная политика🎉

Конец недели

Постмодернизм – то, что вы получаете, когда процесс модернизации завершен и с природой наконец-то покончено. Этот мир человечнее прежнего, но в нем «культура» стала настоящей «второй природой». Действительно, случившееся с культурой может быть одной из самых важных для определения постмодерна подсказок: огромное расширение ее сферы (сферы товаров), безмерное, доселе невиданное в истории приручение Реального, квантовый скачок в том, что Беньямин все еще называл «эстетизацией» реальности (он думал, что это означает фашизм, но мы-то знаем, что это просто весело: самозабвенное веселье, вызванное новым порядком вещей, натиском товаров, нашими «репрезентациями» вещей, обычно вызывающими энтузиазм и перепады в настроении, не обязательно внушаемые самими вещами).

То есть в постмодернизме «культура» стала самостоятельным продуктом; рынок стал суррогатом самого себя и точно таким же товаром, как и любой предмет, в него включенный. Модернизм в своей минимальной программе или тендеции все еще оставался критикой товара и попыткой вытолкнуть его за собственные пределы. Тогда как постмодернизм – это потребление чистой коммодификации как процесса. Следовательно, «стиль жизни» сверхдержавы относится к товарному «фетишизму» Маркса так же, как развитые формы монотеизма к первобытному анимизму или же примитивнейшему идолопоклонству; действительно, любая сколько-нибудь развитая теория постмодерна должна в каком-то смысле относиться к старому понятию «культурной индустрии», выдвинутому Адорно и Хоркхаймером, так же как телекомпания MTV или фрактальная реклама относится к телесериалам пятидесятых.

Отрывок из книги
Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма
Фредрик Джеймисон

ОК зумер

Единственное реальное разделение страны

Синяя надпись: Паста с фасолью и мидиями

Красная надпись: Паста с картофелем и проволой

В британском сериале Sweetpea (Дорогуша) героиня произносит: «В телеграме об этом еще ничего не знают». Еще пару лет назад это звучало бы так: «В твиттере об этом еще ничего не знают».

Эта фраза как лакмус, улавливающий смену эпох.

Подрыв Северного потока Украиной вызывает неожиданные последствия, наподобие эффекта бабочки: инцидент запускает цепь событий, которые в конечном счете меняют саму Германию. Экономические трудности, вызванные энергетическим кризисом, подрывают коалицию Шольца и открывают дорогу ультраправой партии "Альтернатива для Германии" (AfD). Победа AfD на выборах приводит к новой милитаризации Германии в стремлении вновь стать «сильной державой». Это подрывает идею коллективной безопасности в Европе и ставит под угрозу безопасность континента. Воспринимая себя лидером, AfD начинает агрессивную политику против ближайших соседей – Польши и Украины…

6 мистических фильмов и сериалов с литературной основой

Первые пять в подборке для любопытнейшего канала "Умри, чудовище, умри". А шестое я посмотрела уже после.

6. Чайная чашка (Teacup, 2024, США)
Несколько семей оказываются в невидимой ловушке на своих фермах: если они пересекают определенную границу, то умирают. Но и внутри линии им грозит опасность, так как инопланетный бесплотный дух вселился в одного из них, а другие духи ведут за ним охоту. По мотивам хоррор-детектива Роберта Маккаммона "Кусака".

#триллерная

Свята поэзия,
но только когда она воровата,
когда она крадет у мира крупицу несчастья.

Святы
неудачники, бессловесные; закрытые двери;
старухи из Андретты,
письма Марины Цветаевой,
провалившееся лицо моей матери в гробу.

Свято долго любить
тех, кто нас не любил.

В Ad Marginem недавно вышел сборник итальянского поэта Франко Арминио под названием «Малые святости». Название сразу привлекло внимание — не столько само по себе, сколько благодаря особенностям перевода. В оригинале сборник называется Sacro minore, что буквально переводится как «малое священное». Однако русский перевод несколько сместил акцент: «Малые святости» можно было бы перевести обратно на итальянский как Santo minore, где santo означает «святой», а не «священный» (sacro).

Интересно, что именно этот выбор переводчика — перевести sacro не как «священный», а как «святой» — задает особый тон всему сборнику. Возможно, здесь «святости» используются как уменьшительная форма чего-то более сакрального, как своего рода интонация для того, что стоит между обыденностью и возвышенным.

Точнее — Santità minore. Но santità несет в себе оттенок легкой иронии и вызывает ассоциации с уменьшительными именами, типа Артурито, Паолито и т.д. Этот суффикс на итальянском часто используют для ласковых или даже слегка шутливых обращений.

В итоге, если бы сборник назывался Santità minore, он, скорее всего, воспринимался бы как нечто ироничное, почти пародийное — не совсем то, что предполагает сакральный оттенок Sacro minore.

Это популярное, но по сути ложное представление природы времени для фотона. Говорить, что у фотона «нет времени» или что он «не ощущает времени», может ввести в заблуждение, поскольку это предполагает, что фотон вообще способен каким-то образом «чувствовать» или «переживать» время или его отсутствие. На самом деле, поскольку у фотона нет собственной системы отсчета, у него нет и контекста для понятия времени или пространства.

Получается, что правильнее сказать, что попытка применить к фотону такие понятия, как время или расстояние, просто теряет смысл. Мы, как наблюдатели с нашей системы отсчета, можем описывать движение фотона во времени и пространстве, но сам фотон не находится в системе отсчета, где такие описания были бы релевантны.

Если бы мы попытались построить систему отсчета, в которой фотон был бы в покое, это привело бы к множеству парадоксов. Например, в такой системе фотон одновременно был бы «везде» и «нигде» в пространстве.

Так, а что такое система отсчета?

Система отсчета в теории относительности — это как «точка зрения» или «место», откуда мы наблюдаем и измеряем события. Представьте, что вы стоите на станции, и поезд проезжает мимо. Для вас поезд движется, а вы стоите на месте. Но для человека в поезде вы и станция движетесь, а он стоит на месте.

В теории относительности важно, что разные наблюдатели в разных системах отсчета могут измерять время и расстояние по-разному, особенно если они движутся друг относительно друга с высокой скоростью. Это означает, что понятия времени и пространства могут изменяться в зависимости от того, кто и откуда наблюдает событие.

Но теперь представим фотон. У него все совсем по-другому, потому что он всегда движется со скоростью света. Фотон не может ни «остановиться», ни замедлиться, а значит, у него нет своей системы отсчета, как у нас с вами.

В России. Заключенный спрашивает библиотекаря:
— У вас есть такая-то книга?
— Книги нет, но есть ее автор.

Саманта Харви получила Букеровскую премию 2024 года за роман «На орбите», который погружает читателя в один день жизни шести астронавтов на МКС. С высоты орбиты герои переосмысляют жизнь на Земле, сталкиваясь с одиночеством и вопросами о человеческой природе.

Две трагедии человеческих обществ.

Жан-Поль Сартр, Дневник странной войны, 1939 г.:

Войну в сотни раз легче пережить, чем нищету. И пусть мне не говорят после этой войны: «Я воевал, я привык ко всему. Я встречал тех, кому было хуже, чем этим нищим…». Это неправда. Военный живет в обществе, нищета принуждает к одиночеству. В распоряжении военного имеется десятков пять разных мифов, призванных подсластить пилюлю, у нищего – ни одного. У военного есть надежда, нищий ее не имеет. Они оба потеряли человеческое достоинство, но военный потерял его вместе со всеми, нищий – в одиночестве.

Федерико Кафе, самый кейнсианский из итальянских экономистов:

Никакое социальное зло не может превзойти безработицу по фрустрации и разложению, которые она приносит человеческим обществам.

ВАДИМ ОЛЬШЕВСКИЙ О ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРТИЯХ В АМЕРИКЕ:

Когда я учился в университете, мы проходили историю КПСС. Есть такая партия! Программа-минимум, программа-максимум. Планы на десятилетия вперед. У партии есть политбюро, есть центральный комитет. Каждые пять лет устраивают съезды. ЦК устраивает пленумы. И там коллективным умом принимают решения. Вырабатывают стратегии. Такая система.

А когда я переехал в Америку, местные партии меня удивили. Это не партии, а одни названия. Причем, не фигуративно выражаясь, а в прямом смысле. Названия у партий есть, а генеральных секретарей нет. Нет политбюро, нет ЦК. Ничего нет! Одно название.

И в партиях нет дисциплины, нет демократического централизма. Каждый конгрессмен голосует как хочет. И он может запросто пойти против линии своей партии.

Каждые четыре года в партии появляется кандидат в президенты, и он сам составляет для себя программу. Теоретически, он может поменять программу партии на противоположную. Словом, действительно, не партии, а одни названия. Так, ширма какая-то зыбкая.

К чему я это все написал? Сейчас демократическая партия с треском проиграла выборы, и внутри партии идут разборки. Демократы задают себе типично русские вопросы 19 века. Кто виноват? Что делать? И эти разборки вызывают у меня удивление. Они не обсуждают программу партии. Не говорят, что надо Америке делать. Они спорят о другом, не потеряла ли партия рабочий класс? Мужчин, женщин и меньшинства. И как их вернуть?

Из этих разборок вытекает, что программа у партии одна – победить на выборах. Другой нет. И они обсуждают политтехнологии. Они не говорят о том, какая должна быть внешняя и внутренняя политика США. Они говорят о том, как изменить свой имидж, чтобы за них голосовали, а о конкретной партийной философии разговор не идет.

Но зачем тогда нужны эти партии? Если кроме того, чтобы победить на выборах, их ничего не волнует?

Думаю, что КПСС не была партией в современном смысле. Она выполняла роль государственного института, будучи неотделимой от структуры власти. Поэтому все эти съезды и протоколы необходимы, чтобы поддерживать единый курс, дисциплину и контроль над всей системой. Можно сказать, что партия и была государством.

США же не партийная страна. Там партии – это структуры, которые остаются вне самой государственной власти, по сути, становясь лишь инструментом для участия в выборах и получения должностей в рамках демократического процесса.

Именно поэтому в США возможно такое явление, как выдвижение независимого политика от партии, как это сделал Берни Сандерс, когда попытался баллотироваться от Демократической партии. Отсутствие жесткой партийной дисциплины и единой идеологии позволяет кандидатам адаптировать программу под себя, сохраняя при этом свободу от традиционных партийных рамок.