Я уже несколько месяцев спрашиваю себя, почему я ничего не пишу - ни в соцсети, ни в масс-медиа, никуда не пишу. Разве что, немножко под замок в Notes на макбуке. Это странная для меня история: writer's block со мной, случалось, бывал, но от него ощущения совсем другие. При writer's block говорить очень хочется, но не можется (гусары, молчать) - потому что не получается уловить слова, они бродят где-то в горле тенями и не хотят _проявляться_. Сейчас не так. Слова-то у меня есть, вполне достаточно слов, но вот только вслух их произносить почему-то отчаянно не хочется. Никакого диссонанса между "хочу сказать" и "не могу сказать" нет. Есть просто чугунное "не хочу". И это принципиально новое для меня ощущение.

Уже две недели я пытаюсь с ним разобраться, потому что хоть диссонанса и нет, но таскать на себе чугунное - дело довольно муторное. А других способов разбираться, кроме как складывая слова, я не знаю. Поэтому я осознаю, что творю оксюморон, когда пишу о том, как мне не хочется ничего писать. Но оксюморон - это нередко метапозиция, и с нее бывает лучше видно, что там вокруг.

Итак, кейс-стади о том, почему не пишется тому, кто все всегда решал письмом: сеанс автоэтнографии с применением и показом социологического воображения.

Начнем с вопроса, где же именно жмет. Преодолев дюжину интеллектуальных отмазок в духе "да надоело мне все", "да что тут еще можно сказать, одни слезы", "молчание - золото", "старый язык не в состоянии описывать новую реальность" и, наконец, гвоздь программы "да это все равно никому не надо", мне удалось докопаться до главного: до ощущения, что сегодня любая высказанная мысль - вне зависимости от интенции автора - все чаще превращается в моральное суждение, в разновидность j'accuse. Причем вектор этого accuse может быть совершенно произвольным и разнонаправленным - главное, что он возникает как бы сам по себе, как бумеранг из синего неба, и во многом определяет модус коммуникации. "Трава зеленая", пишет автор сообщения. "В смысле зеленая?", возмущается реципиент А, "это у вас на привилегированном глобальном севере она зеленая, а на юге она пожухла в результате глобального потепления. Автор отрицает изменения климата, автор - патриархальный косный ретроград". Реципиент Б возмущается другим: "Что значит: зеленая? У травы миллион оттенков. Автор намеренно упрощает и манипулирует. Автор - обманщик". Реципиент В отвечает уже не автору, а другим реципиентам: "Как вы можете сейчас рассуждать о какой-то траве, в то время как..."

Обдумав это наблюдение, я поняла, что в ситуации, когда огромное число людей одновременно горюют о чем-то и одновременно, находясь в отчаянии, не могут понять как-это-блядь-вообще-возможно (подставить нужное, выбор, увы, огромен), функции высказывания очень сужаются. На этом месте я пожалела о том, что никогда не занималась лингвистикой и про функции высказывания знаю, увы, очень мало - но вот и повод узнать больше, и я отправилась читать (по вершкам, по вершкам, ни на что не претендую) про теорию Якобсона. Лингвисты, простите за упрощения - и буду рада, если поможете разобраться дальше! - но тут я ниже поясню функции высказывания в его коммуникационной модели (цитирую по дорогой Википедии, а также по ЖЖ неизвестного мне пользователя vyachka, которому спасибо за такой отличный конспект):

- Эмотивная (экспрессивная) функция: адресант непосредственно выражает свое отношение к теме и ситуации, вербально или невербально. Например: „это хуевая работа“. Или: плакат с перечеркнутым чем-нибудь. Согласно Якобсону, «она связана со стремлением произвести впечатление определенных эмоций у реципиента». Эмотивный слой языка может быть выражен интонациями или междометиями, которые придают определённую тональность всем высказываниям. Якобсон приводит пример из театральной практики Станиславского. Режиссёр на прослушиваниях во МХАТ ставил задание составить из слов «сегодня вечером» 40 различных высказываний, меняя лишь их экспрессивную окраску. Аудитории при этом предполагалось раскрыть контекст ситуации, исходя лишь из интонационной окраски этих слов.

Полины Аронсон объясняет свое нежелание писать отсутствием желания высказываться, а не неспособностью подобрать слова, как при обычной "творческой блокировке".

Продолжение тут: https://t.me/sociologicalimaginationgalore

Вспомнил о writer's block у меньшевиков:

В феврале 1906 г. вождь меньшевиков Мартов жаловался в письме Аксельроду: «Вот уже два месяца… не мог закончить ни одного начатого мною произведения… не то неврастения, не то психическая усталость, но я не мог справиться с мыслями». Мартов не знал, как назвать свою болезнь. Между тем имя ее было вполне определенное: меньшевизм. В эпоху революции оппортунизм означает прежде всего растерянность и неспособность «справиться с мыслями».

Отрывок из книги
Моя жизнь
Лев Троцкий

Аронсон отмечает, что любое высказывание сегодня (как минимум с 2022 года) воспринимается как моральное суждение, что ограничивает его функции в коммуникации. Ссылаясь на теорию Якобсона, она объясняет, как эмотивная, конативная и метаязыковая функции вытесняют референтивную функцию, ориентированную на передачу информации. Это превращает коммуникацию в "моральное предпринимательство", где каждое высказывание становится инструментом морального воздействия или "моральным рэкетом".

Поэтому автор теряет желание участвовать в таких разговорах и предпочитает роль наблюдателя ("аудитора"), который фиксирует происходящее, но не вовлекается в этот "рынок смыслов".

Ленинград 1986

Осознал, что «Манифест коммунистической партии» следует читать скорее как литературно-художественное произведение, а не как сугубо политический текст.

Политически Манифест устарел еще при жизни авторов, о чем они писали в предисловиях к переизданиям.

Зачем человеку, который не знает, что посмотреть в Италии, вообще собираться в тур по Италии? Не лучше ли в Бердянск поехать?

Литрес впаривает доктора Курпатова…

Почти половина взрослых американцев в 2023 году не прочитали ни одной книги, показал опрос YouGov. 46% опрошенных признались, что за последний год ни разу не взяли книгу в руки или не слушали её. Тем не менее, 27% прочитали от 1 до 5 книг, а 11% являются настоящими книгоманами — прочли 20 и более книг!

Интересно, что среди самых читаемых жанров оказались детективы и криминальные истории (37%), а также книги по истории (36%). А вот поэзия стала наименее популярным жанром — её прочли всего 8% читателей, при этом среди мужчин этот жанр оказался немного популярнее, чем среди женщин.

Я вас огорчу еще больше: «Почему вы никогда не выучите язык без порки розгой».

Лечу болезни по приложению.

Как-то раз я сидел на веранде Жан-Жака на Никитском бульваре, потягивая через трубочку имбирный лимонад. Внезапно за соседний столик подсел поэт Лев Рубинштейн. Указав в мою сторону, он обратился к официанту: «Мне, пожалуйста, лимонад, как у этого молодого человека». Так мы с Рубинштейном неспешно потягивали наши лимонады, когда к поэту подбежал запыхавшийся Николай Сванидзе. И тут же они начали с энтузиазмом обсуждать… канализационные системы дореволюционного Баку.

Москва, которую мы потеряли.

Умер храбрый и принципиальный человек, Николай Сванидзе.
У нас были разные взгляды на некоторые моменты и тенденции истории XX века, приведшие к широко известному инциденту, но письма в поддержку современных заключенных мы всегда подписывали вместе.
Будучи благородным человеком, Николай Карлович вступался даже за тех гонимых, с чьими взглядами был не согласен.
При этом, он был голосом и лицом эпохи ельцинизма и раннего путинизма и выразителем взглядом того социального слоя, который стал бенефициаром этой эпохи.
Именно поэтому Сванидзе и вызывал столько эмоций у тех, кто считал эту эпоху и ее «реформы» гибельной для народа и страны.
В личном отношении Николай Карлович был настоящим интеллигентом со стальным характером.
Пусть Бог будет милостив к нему!
https://t.me/rt_russian/214945

Для переводчиков, которые переводят, например:

1. Waverley как Вэверли,
2. Wealth of Nations как Сокровище нации,
3. Labor theory of value как Рабочая теория стоимости,

и подобных им, должен быть отведен отдельный круг в аду Данте.

Надо подумать.

ФБК выпустил расследование, в котором утверждает что Волкова заказал Невзлин

Сегодня обсудим этот фильм здесь

Надо запастись попкорном. Не удивлюсь, если в итоге выяснится, что МБХ работает на Кремль.

База.

(Нафиг я вообще это смотрю? Я блин с школьник с Казахстана, лучше бы уроки учил)

Редакция "Шпигель" взлетит на воздух. Грозева найдут в подъезде с двумя сотнями пуль. "Я решил тряхнуть стариной", — комментарий МБХ.

Социальные чувства

Чувства являются не только внутренними переживаниями человека, они также участвуют в социальных процессах. Влияние общества огромно и разнообразно. Оно дисциплинирует, контролирует, активизирует, видоизменяет и маркирует чувства. Так, в сфере классовых и гендерных отношений различные чувства соответствуют желанию субъектов развивать или замалчивать ту или иную тему. Изучив актуальные в определенный период времени эмоции, можно увидеть сдвиги, происходящие в общественном сознании. Возьмем, например, представление о традиционно «женских» чувствах. В XIX веке резко увеличилась пропасть между «мужским» и «женским». «Мужское» стало ассоциироваться с «общественно-значимым» и «рациональным». «Женское» превратилось в синоним «частного» и «эмоционального». Правда, бывали периоды, когда мужская элита культивировала в своем кругу язык чувств, выходивший за пределы существовавших тогда гендерных границ. Но обычно при смене кода «мужского» на «женский» чувства (меланхолия, ностальгия, тоска) теряли высокий статус и получали другие, малочетные, наименования (см. ниже).

Чувства наглядно демонстрируют социальные различия: чем благороднее происхождение человека, тем тоньше его душевная организация. Не только «высокие» (нервность), но и «низкие» чувства (отвращение) могут использоваться в качестве инструмента классового анализа. Депрессия, бессонница и даже сомнения долгое время считались привилегией аристократии. Роман «Берлин. Александерплатц» Альфреда Дёблина (1929) поразил современников тем, что в нем описывались богатство чувств и сила страдания воров, мошенников и проституток — людей, находящихся на самом дне общества.

Без учета социального фактора трудно понять зависимость чувств индивида от состояния общества и наоборот. Меланхолия и усталость не обязательно вызываются личными обстоятельствами. Они могут быть симптомами кризиса в обществе. В частности, рационализация всех сфер жизни стала причиной возникновения новых страхов и фобий. Иногда мы можем наблюдать коллективную депрессию и апатию, иногда — стресс и нервозность на грани срыва. Заметим, что в обществе одновременно культивируются контроль над чувствами как залог сохранения стабильности и чувствительность как проявление бунтарского духа и гуманизма. Современный социум активно эксплуатирует различные чувства в собственных интересах. Чувствительность в общественной жизни принимает ритуальные формы, подобные тем, что были типичны для XVIII века. Мы всем миром оплакиваем погибшую принцессу, убитого политика или ребенка, погибшего в цунами. Правильно инсценированное чувство оценивается выше, чем умение владеть собой и соблюдать дистанцию. Власть имущие демонстрируют человечность, утирая непрошенную слезу или подпуская в голос растроганной хрипотцы. Умение волноваться и демонстрировать волнение становится искусством, востребованным в социуме.

Министр заплакал и тем доказал свою правоту. А почему раньше министры не плакали? Неужели не расстраивались? Или были более сдержанны в проявлении чувств? Или раньше публичные слезы не имели риторического веса и не сочетались с образом ответственного деятеля? Может быть, и плакали тогда, когда это выражение чувств кодифицировалось? И плакали от всей души. Обсуждение этой темы болезненно, потому что затрагивает вопрос искренности человеческих чувств. Чувствую ли я то, что переживаю в действительности, или то, что должен испытывать? Маска это или подлинные эмоции? Может ли маска родить в душе человека чувство, которое она изображает? "Разве незаметно, что переживания сделались независимы от человека? Они ушли в театр, в книги, в отчеты исследовательских центров и экспедиций, в идеологические и религиозные корпорации, развивающие определенные виды переживаний за счет других. <...> Возник мир свойств — без человека, мир переживаний — без переживающего", — пишет Роберт Музиль в книге "Человек без свойств" (1930).

Отрывок из книги
История меланхолии
Карин Юханнисон