Мышление и знания являются не просто индивидуальным процессом, но коллективным феноменом, встроенным в контекст социальных и исторических взаимодействий.
Наши идеи, мысли и концепции часто формируются под влиянием окружающих нас людей, культурных и исторических обстоятельств, а не возникают в изоляции в сознании отдельного индивида.

Мышление можно рассматривать как результат сети отношений, в которой индивиды находятся в постоянном диалоге, споре и обмене идеями. "Местом" мышления является не сознание индивидов, а исторические сети отношений. Буквально так: мыслят сети, а не индивиды.

Вот интересный отрывок из книги Цветкова:

Чудовище Франкенштейна есть сжатие нескольких человек в одного, точно так же, как капитал есть частный способ присвоения коллективного труда многих. Но можно понять этот образ и совсем иначе — каждый из нас есть коммуникативный узел пересечения отношений других людей. Никто из нас не живет внутри собственной головы, но все мы находимся снаружи, в общественном пространстве, состоим из коммуникаций и опыта, пользуемся своими телами как машинами-носителями.

Личность не существует внутри нас. Человек не спрятан внутри мозга, которым он думает. Личность существует снаружи, как пересечение коммуникативных практик многих других людей. Личность находится в обществе и думает с помощью мозга, пользуясь им, как программа пользуется процессором, но она не заключена внутри процессора.

В марксистском смысле личность — это агрегатор социальных отношений и результат всеобщего производства, и уже поэтому в известном смысле любая личность принадлежит истории и обществу, нравится ей это или нет (обычно нет, потому что господствующее буржуазное сознание создало устойчивую аналогию между личным, частным и отдельным).

Алексей Цветков - «Что такое Марксизм»

"Посторонний" Альбера Камю — повествование о человеке, который решительно отказывается от условностей общества и общепринятых моральных норм. Главный герой, Мерсо, не чувствует потребности в лицемерии или поиске смысла там, где его нет; он принимает жизнь во всей ее случайности и абсурдности. Его безразличие и нежелание соответствовать ожиданиям подчеркивают конфликт между обществом, требующим оправдания существования, и индивидуумом, который отказывается играть по этим правилам, признавая хаос мира и проживая каждый момент без иллюзий и надежды.

В этом заключается сущность "человека абсурда", который видит мир как неопределенный, бесцельный и чуждый, но тем не менее продолжает существовать, принимая каждую его грань как неизбежную данность. Мерсо становится своего рода воплощением этой идеи, утверждая свою свободу через безразличие и честность перед лицом неизбежного конца. Его спокойствие перед лицом абсурда — это не вызов обществу, а признание его абсурдности и отказ от поиска смысла там, где его нет.

В "Мифе о Сизифе", появившемся несколько месяцев спустя после "Постороннего", Камю дал точный комментарий к своему произведению: его герой не добр и не зол, не нравствен и не безнравствен. О нем нельзя судить в подобных категориях: он принадлежит к совершенно особой породе, которую автор обозначает словом абсурд.

Постирония — это когда мы понимаем, что все слишком серьезно, чтобы не смеяться над этим.

В бесконечности, с точки зрения математической вероятности, возможно практически все, что не запрещено фундаментальными законами природы. Если рассматривать бесконечное количество циклов рождения и смерти вселенной, то можно представить, что любая конфигурация материи, включая ту, которая соответствует вашей нынешней личности (теми же воспоминаниями, сознанием и телом), в какой-то момент снова может возникнуть.

Фильмы о Джейсоне Борне привлекали тем, что их герой был в поиске своей утраченной личности. Этот процесс — путешествие к самому себе — был сердцем франшизы. Но как только Борн нашел ответы, загадка была разгадана, и история потеряла свою интригу. То же самое происходит и со вселенной «Чужих»: в «Ромулусе» сценаристы будто пытаются дать ответы на все вопросы, развеивая последние остатки таинственности. Но что остается, когда все тайны раскрыты?

«Чужой: Ромулус» в целом неплохой фильм. Действие разворачивается между событиями «Чужой» (1979) и «Чужие» (1986). К сожалению, игра актеров оказалась посредственной, а человеческие персонажи — откровенно глупыми, словно в будущем интеллект людей деградирует. Зато андроиды оказались более живыми и увлекательными.

Важный момент — раскрытие природы Инженеров: по всей видимости, они изначально были людьми, которые искусственно улучшили свои тела с помощью патогена (черной жидкости).

Это я.

Существует бородатый анекдот о том, как однажды Ролан Барт и Жак Деррида играли в теннис. Говорят, что Деррида был довольно неплохим игроком, а Барт пытался применить свои семиотические теории даже к теннисному мячу.

В какой-то момент игры он сказал: «Этот мяч — это текст, и я интерпретирую его!».

На что Деррида, улыбаясь, ответил: «Интерпретируй, но не забудь подбить его обратно!»

Не хватает эксперта, который отвечает по телефону с серьезным видом: "Перезвоню, я на алгебре".

Павел Дуров:

"Когда моему брату Николаю было 10 лет, его показали по итальянскому телевидению как вундеркинда, который решал кубические уравнения прямо в эфире."

Такер Карлсон (с усмешкой):

"Я даже не знаю, что такое кубическое уравнение, так что, видимо, это действительно сложно."

Проблема здесь не в том, что Карлсон не знаком с кубическими уравнениями. Настоящая проблема в том, что он с гордостью демонстрирует свое невежество, считая, что это будет принято положительно его аудиторией.

Мне вспомнился феномен из социальной психологии, известный как "эффект недостатка" или "эффект непогрешимости". Когда высококомпетентный человек совершает небольшую ошибку или проявляет какую-либо уязвимость, это делает его более симпатичным и доступным в глазах окружающих. Ошибка показывает, что, несмотря на его навыки и знания, он остаётся обычным человеком, что создает эффект "человечности" и увеличивает симпатию к нему.

Одним из наиболее известных экспериментов, связанных с эффектом недостатка, был проведён в 1966 году социальным психологом Эллиотом Аронсоном.

А вот любопытное мнение отца поведенческой экономики Ричарда Талера:

Я считаю, что знания о финансах полезнее, чем тригонометрия, но их преподавание в школе вряд ли сильно повлияет на поведение в будущем. А сколько вы помните из школьной химии? Часто ли это помогает вам на кухне?

Ни одна шутка КВН так и не показалась мне смешной. КВН как культурное явление прошло мимо меня.

Я уже несколько месяцев спрашиваю себя, почему я ничего не пишу - ни в соцсети, ни в масс-медиа, никуда не пишу. Разве что, немножко под замок в Notes на макбуке. Это странная для меня история: writer's block со мной, случалось, бывал, но от него ощущения совсем другие. При writer's block говорить очень хочется, но не можется (гусары, молчать) - потому что не получается уловить слова, они бродят где-то в горле тенями и не хотят _проявляться_. Сейчас не так. Слова-то у меня есть, вполне достаточно слов, но вот только вслух их произносить почему-то отчаянно не хочется. Никакого диссонанса между "хочу сказать" и "не могу сказать" нет. Есть просто чугунное "не хочу". И это принципиально новое для меня ощущение.

Уже две недели я пытаюсь с ним разобраться, потому что хоть диссонанса и нет, но таскать на себе чугунное - дело довольно муторное. А других способов разбираться, кроме как складывая слова, я не знаю. Поэтому я осознаю, что творю оксюморон, когда пишу о том, как мне не хочется ничего писать. Но оксюморон - это нередко метапозиция, и с нее бывает лучше видно, что там вокруг.

Итак, кейс-стади о том, почему не пишется тому, кто все всегда решал письмом: сеанс автоэтнографии с применением и показом социологического воображения.

Начнем с вопроса, где же именно жмет. Преодолев дюжину интеллектуальных отмазок в духе "да надоело мне все", "да что тут еще можно сказать, одни слезы", "молчание - золото", "старый язык не в состоянии описывать новую реальность" и, наконец, гвоздь программы "да это все равно никому не надо", мне удалось докопаться до главного: до ощущения, что сегодня любая высказанная мысль - вне зависимости от интенции автора - все чаще превращается в моральное суждение, в разновидность j'accuse. Причем вектор этого accuse может быть совершенно произвольным и разнонаправленным - главное, что он возникает как бы сам по себе, как бумеранг из синего неба, и во многом определяет модус коммуникации. "Трава зеленая", пишет автор сообщения. "В смысле зеленая?", возмущается реципиент А, "это у вас на привилегированном глобальном севере она зеленая, а на юге она пожухла в результате глобального потепления. Автор отрицает изменения климата, автор - патриархальный косный ретроград". Реципиент Б возмущается другим: "Что значит: зеленая? У травы миллион оттенков. Автор намеренно упрощает и манипулирует. Автор - обманщик". Реципиент В отвечает уже не автору, а другим реципиентам: "Как вы можете сейчас рассуждать о какой-то траве, в то время как..."

Обдумав это наблюдение, я поняла, что в ситуации, когда огромное число людей одновременно горюют о чем-то и одновременно, находясь в отчаянии, не могут понять как-это-блядь-вообще-возможно (подставить нужное, выбор, увы, огромен), функции высказывания очень сужаются. На этом месте я пожалела о том, что никогда не занималась лингвистикой и про функции высказывания знаю, увы, очень мало - но вот и повод узнать больше, и я отправилась читать (по вершкам, по вершкам, ни на что не претендую) про теорию Якобсона. Лингвисты, простите за упрощения - и буду рада, если поможете разобраться дальше! - но тут я ниже поясню функции высказывания в его коммуникационной модели (цитирую по дорогой Википедии, а также по ЖЖ неизвестного мне пользователя vyachka, которому спасибо за такой отличный конспект):

- Эмотивная (экспрессивная) функция: адресант непосредственно выражает свое отношение к теме и ситуации, вербально или невербально. Например: „это хуевая работа“. Или: плакат с перечеркнутым чем-нибудь. Согласно Якобсону, «она связана со стремлением произвести впечатление определенных эмоций у реципиента». Эмотивный слой языка может быть выражен интонациями или междометиями, которые придают определённую тональность всем высказываниям. Якобсон приводит пример из театральной практики Станиславского. Режиссёр на прослушиваниях во МХАТ ставил задание составить из слов «сегодня вечером» 40 различных высказываний, меняя лишь их экспрессивную окраску. Аудитории при этом предполагалось раскрыть контекст ситуации, исходя лишь из интонационной окраски этих слов.

Полины Аронсон объясняет свое нежелание писать отсутствием желания высказываться, а не неспособностью подобрать слова, как при обычной "творческой блокировке".

Продолжение тут: https://t.me/sociologicalimaginationgalore

Вспомнил о writer's block у меньшевиков:

В феврале 1906 г. вождь меньшевиков Мартов жаловался в письме Аксельроду: «Вот уже два месяца… не мог закончить ни одного начатого мною произведения… не то неврастения, не то психическая усталость, но я не мог справиться с мыслями». Мартов не знал, как назвать свою болезнь. Между тем имя ее было вполне определенное: меньшевизм. В эпоху революции оппортунизм означает прежде всего растерянность и неспособность «справиться с мыслями».

Отрывок из книги
Моя жизнь
Лев Троцкий

Аронсон отмечает, что любое высказывание сегодня (как минимум с 2022 года) воспринимается как моральное суждение, что ограничивает его функции в коммуникации. Ссылаясь на теорию Якобсона, она объясняет, как эмотивная, конативная и метаязыковая функции вытесняют референтивную функцию, ориентированную на передачу информации. Это превращает коммуникацию в "моральное предпринимательство", где каждое высказывание становится инструментом морального воздействия или "моральным рэкетом".

Поэтому автор теряет желание участвовать в таких разговорах и предпочитает роль наблюдателя ("аудитора"), который фиксирует происходящее, но не вовлекается в этот "рынок смыслов".

Ленинград 1986

Осознал, что «Манифест коммунистической партии» следует читать скорее как литературно-художественное произведение, а не как сугубо политический текст.