Forwarded from Хайтек+
Строящийся в Чили телескоп заметит признаки жизни в Проксиме Центавра за 10 часов
Чрезвычайно большой телескоп, который строят на севере Чили, позволит собирать на порядок больше света, чем любой другой, и сможет получать изображения, в 16 раз более четкие, чем космический телескоп «Хаббл». Ввод в эксплуатацию запланирован на 2028 год, и, как показывает недавнее исследование, первые результаты наблюдений смогут изменить наше представление о жизни во Вселенной уже после первой рабочей смены.
https://hightech.plus/2025/03/23/stroyashiisya-v-chili-teleskop-zametit-priznaki-zhizni-v-proksime-centavra-za-10-chasov
Чрезвычайно большой телескоп, который строят на севере Чили, позволит собирать на порядок больше света, чем любой другой, и сможет получать изображения, в 16 раз более четкие, чем космический телескоп «Хаббл». Ввод в эксплуатацию запланирован на 2028 год, и, как показывает недавнее исследование, первые результаты наблюдений смогут изменить наше представление о жизни во Вселенной уже после первой рабочей смены.
https://hightech.plus/2025/03/23/stroyashiisya-v-chili-teleskop-zametit-priznaki-zhizni-v-proksime-centavra-za-10-chasov
Forwarded from Politeconomics
Янис Варуфакис попрощался с Die Linke:
Addio, LINKE!
В стремлении казаться «приличной» и «приемлемой» партией, Die Linke примкнула к радикальным центристам — милитаристам, поддержав безумную гонку вооружений.
Прошлая неделя войдёт в историю.
Немецкий парламент изменил основное финансовое правило Конституции, сняв ограничения на военные расходы. Теперь государство может тратить на армию сколько угодно — даже если это приведёт к огромному дефициту бюджета.
Но при этом на больницы, школы, детские сады, пенсии, экологические технологии — денег по-прежнему не найдётся.
Жёсткая экономия остаётся в силе, когда речь идёт о жизни. И отменяется — когда речь идёт о смерти.
Что стоит за этим поворотом? Всё просто: немецкие автопроизводители теряют позиции.
И внутри страны, и за рубежом их машины больше не покупают с прибылью.
Теперь они хотят, чтобы государство заказывало танки у Rheinmetall — на тех самых заводах Volkswagen, где раньше собирали автомобили.
Чтобы это стало возможным, нужно было обойти конституционный запрет на рост госдолга.
Центристские партии, как всегда послушные крупному капиталу, с радостью поддержали это решение, которое перечёркивает давний послевоенный курс Германии на мир и разоружение.
Для изменения Конституции им нужно было две трети голосов в обеих палатах парламента. В Бундестаге — нижней палате — это не составило труда. Но вот в Бундесрате — верхней палате, где представлены земли Германии, — им могли помешать.
И здесь ключевую роль могла сыграть Die Linke. В некоторых земельных правительствах она входит в коалиции и могла потребовать, чтобы те воздержались от голосования.
Этого было бы достаточно, чтобы заблокировать поправку. Это могло бы остановить возвращение милитаристского кейнсианства.
Но Die Linke не сделала этого. Она смолчала. А значит — поддержала.
Избиратели партии — в бешенстве. Некоторые требуют разрыва коалиций и отставки партийных функционеров, предавших ценности левых.
Ранее Die Linke уже потеряла лицо, отказавшись выступить против геноцида в Палестине, а теперь ещё и попустительствует милитаризации.
В глазах прогрессивной общественности — и в Германии, и за её пределами — это означает одно: партия утратила моральный компас.
Ничто так быстро не разрушает этическое ядро левой партии, как желание понравиться центру, который всё больше дрейфует вправо — к ксенофобии, агрессии и милитаризму.
Мало было того, что Die Linke закрыла глаза на преступления Израиля. Теперь она сделала ещё один шаг к политическому небытие — проголосовав за включение военных расходов в Конституцию.
Спокойной ночи, Die Linke. И удачи.
Addio, LINKE!
В стремлении казаться «приличной» и «приемлемой» партией, Die Linke примкнула к радикальным центристам — милитаристам, поддержав безумную гонку вооружений.
Прошлая неделя войдёт в историю.
Немецкий парламент изменил основное финансовое правило Конституции, сняв ограничения на военные расходы. Теперь государство может тратить на армию сколько угодно — даже если это приведёт к огромному дефициту бюджета.
Но при этом на больницы, школы, детские сады, пенсии, экологические технологии — денег по-прежнему не найдётся.
Жёсткая экономия остаётся в силе, когда речь идёт о жизни. И отменяется — когда речь идёт о смерти.
Что стоит за этим поворотом? Всё просто: немецкие автопроизводители теряют позиции.
И внутри страны, и за рубежом их машины больше не покупают с прибылью.
Теперь они хотят, чтобы государство заказывало танки у Rheinmetall — на тех самых заводах Volkswagen, где раньше собирали автомобили.
Чтобы это стало возможным, нужно было обойти конституционный запрет на рост госдолга.
Центристские партии, как всегда послушные крупному капиталу, с радостью поддержали это решение, которое перечёркивает давний послевоенный курс Германии на мир и разоружение.
Для изменения Конституции им нужно было две трети голосов в обеих палатах парламента. В Бундестаге — нижней палате — это не составило труда. Но вот в Бундесрате — верхней палате, где представлены земли Германии, — им могли помешать.
И здесь ключевую роль могла сыграть Die Linke. В некоторых земельных правительствах она входит в коалиции и могла потребовать, чтобы те воздержались от голосования.
Этого было бы достаточно, чтобы заблокировать поправку. Это могло бы остановить возвращение милитаристского кейнсианства.
Но Die Linke не сделала этого. Она смолчала. А значит — поддержала.
Избиратели партии — в бешенстве. Некоторые требуют разрыва коалиций и отставки партийных функционеров, предавших ценности левых.
Ранее Die Linke уже потеряла лицо, отказавшись выступить против геноцида в Палестине, а теперь ещё и попустительствует милитаризации.
В глазах прогрессивной общественности — и в Германии, и за её пределами — это означает одно: партия утратила моральный компас.
Ничто так быстро не разрушает этическое ядро левой партии, как желание понравиться центру, который всё больше дрейфует вправо — к ксенофобии, агрессии и милитаризму.
Мало было того, что Die Linke закрыла глаза на преступления Израиля. Теперь она сделала ещё один шаг к политическому небытие — проголосовав за включение военных расходов в Конституцию.
Спокойной ночи, Die Linke. И удачи.
Forwarded from Russia e altre sciocchezze (Giovanni)
E comunque l'obiettivo era questo:
Sergej Bodrov jr. nel ruolo di Danila Bagrov
Sergej Bodrov jr. nel ruolo di Danila Bagrov
Как ИИ сочиняет стихотворение? Вы удивитесь!
Исследователи Anthropic совершили большой прорыв в расшифровке «черного ящика» ИИ и это шокирует.
Проблема «черного ящика» в ИИ означает, что мы не можем точно понять, как система принимает решения. Глубокие нейронные сети не могут четко объяснить, почему пришли именно к такому результату. "Как и человеческий мозг, такие системы «теряют память» о том, какие именно входные данные сформировали их мыслительные протоколы".
Создание стихотворения требует от модели соблюдения сразу двух ограничений: строки должны как рифмоваться, так и сохранять смысловую связность. Возникает вопрос: как именно модель с этим справляется?
До сих пор думали, что это чистая импровизация, т.е. модель подбирает слова «по ходу». Но как оказалось модель заранее планирует свои стихи: до начала строки она выбирает возможные рифмующиеся слова для ее окончания. Эти заранее выбранные рифмы затем влияют на построение всей строки.
На картинке показана схема создания стихотворения моделью Claude 3.5 Haiku.
Пользователь задает запрос о создании рифмованного двустишия:
He saw a carrot and had to grab it,
His hunger was …
Модель должна закончить вторую строку словом, рифмующимся с grab it.
Как она это делает? Использует изощренное планирование — прямо как человек-поэт!
Модель активирует два слова, которыми может закончиться строка: rabbit и habit. Это forward planning — модель заранее «думает» о финале строки.
Эти слова затем становятся целями, к которым модель будет «вести» строку — она начинает писать с учетом того, что в конце должно оказаться одно из них.
То есть модель строит строку в обратном направлении от запланированного слова, чтобы оно звучало логично и грамматически корректно. Это backward planning.
То есть модель не просто генерирует строку слева направо, а ведет двойную работу:
1. Сначала заранее выбирает возможные окончания с нужной рифмой.
2. Затем строит строку так, чтобы это окончание вписалось органично — как по смыслу, так и по форме.
Авторы исследования делают вывод о том, что это демонстрирует довольно развитый уровень поэтической «интенциональности» у модели, как у человека.
Исследователи Anthropic совершили большой прорыв в расшифровке «черного ящика» ИИ и это шокирует.
Проблема «черного ящика» в ИИ означает, что мы не можем точно понять, как система принимает решения. Глубокие нейронные сети не могут четко объяснить, почему пришли именно к такому результату. "Как и человеческий мозг, такие системы «теряют память» о том, какие именно входные данные сформировали их мыслительные протоколы".
Создание стихотворения требует от модели соблюдения сразу двух ограничений: строки должны как рифмоваться, так и сохранять смысловую связность. Возникает вопрос: как именно модель с этим справляется?
До сих пор думали, что это чистая импровизация, т.е. модель подбирает слова «по ходу». Но как оказалось модель заранее планирует свои стихи: до начала строки она выбирает возможные рифмующиеся слова для ее окончания. Эти заранее выбранные рифмы затем влияют на построение всей строки.
На картинке показана схема создания стихотворения моделью Claude 3.5 Haiku.
Пользователь задает запрос о создании рифмованного двустишия:
He saw a carrot and had to grab it,
His hunger was …
Модель должна закончить вторую строку словом, рифмующимся с grab it.
Как она это делает? Использует изощренное планирование — прямо как человек-поэт!
Модель активирует два слова, которыми может закончиться строка: rabbit и habit. Это forward planning — модель заранее «думает» о финале строки.
Эти слова затем становятся целями, к которым модель будет «вести» строку — она начинает писать с учетом того, что в конце должно оказаться одно из них.
То есть модель строит строку в обратном направлении от запланированного слова, чтобы оно звучало логично и грамматически корректно. Это backward planning.
То есть модель не просто генерирует строку слева направо, а ведет двойную работу:
1. Сначала заранее выбирает возможные окончания с нужной рифмой.
2. Затем строит строку так, чтобы это окончание вписалось органично — как по смыслу, так и по форме.
Авторы исследования делают вывод о том, что это демонстрирует довольно развитый уровень поэтической «интенциональности» у модели, как у человека.
Из подкаста Семихатова, Сурдина и специалиста по ИИ из Яндекс узнал интересную вещь об ИИ. Если показать LLM фрагмент абзаца, скажем, из романа «Война и мир», модель способна его закончить — не цитированием по памяти, а с учетом того, что ей известно о Толстом: его стиле, языке, контексте.
Проверил это на нескольких LLM-моделях.
Вот начало абзаца из романа:
Вот как этот абзац продолжили разные модели:
Grok 3 (модель Илона Маска):
Алиса (Yandex GPT-5)
DeepSeek (китайская модель):
GPT-4o:
А вот как выглядит полный оригинальный абзац:
Все модели, кроме GPT-4o, точно воспроизвели текст Толстого.
После этого я задал Grok 3 вопрос: ты это угадал или процитировал по памяти?
Ответ модели:
У меня тревожность повысилась.
Проверил это на нескольких LLM-моделях.
Вот начало абзаца из романа:
«Быть энтузиасткой сделалось её общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших её, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к её отжившим чертам…»
Вот как этот абзац продолжили разные модели:
Grok 3 (модель Илона Маска):
«…выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.»
Алиса (Yandex GPT-5)
«…выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.»
DeepSeek (китайская модель):
«…выражала, однако, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужной исправляться.»
GPT-4o:
«…выражала, как у избалованного ребёнка, постоянную готовность принять то удовольствие, какое она сама предполагала в разговоре.»
А вот как выглядит полный оригинальный абзац:
«Быть энтузиасткой сделалось её общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших её, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к её отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.»
Все модели, кроме GPT-4o, точно воспроизвели текст Толстого.
После этого я задал Grok 3 вопрос: ты это угадал или процитировал по памяти?
Ответ модели:
«Нет, я это не угадал и не взял прямо из памяти. Я использовал свои знания о стиле Льва Толстого и контексте его произведений, чтобы завершить текст. Это было творческое дополнение, основанное на анализе, а не случайное предположение или дословное цитирование.
Вот как это работает:
• Я изучил особенности стиля Толстого — его манеру изложения, выбор слов и тематику.
• Учитывая контекст, я постарался создать текст, который естественно вписывается в его творчество.
• Это не просто “взял из головы” — это результат осмысленного подхода.
Так что, нет, это не угадывание и не копирование — это аналитически обоснованное творчество.»
У меня тревожность повысилась.
Forwarded from Рабкор
Автор: Анна Очкина
Текст Хазби Будунова в его телеграм-канале “Будунов letters” так сильно отозвался в моей диалектико-материалистической душе (в моём сознании, если уж придерживаться дорогого мне материализма), что я, прямо как Нина Андреева когда-то, не смогла молчать. Сравнение это идеологически чуждо мне, но это, если хотите, знаменитейший мем моего поколения. Однако эмоции в сторону. Хазби ссылается на науку, буду и я придерживаться такого же подхода.
Обратимся к логике. Если большинство людей объективно и неизменно не способны широко мыслить и принимать сложные решения («массовый человек никогда не будет мыслить рационально», – утверждал Будунов во время обсуждения программы проекта «New Deal» на конференции, организованной Рабкором), следовательно, должны существовать люди, умеющие и мыслить, и решать, и осуществлять рациональные сложные действия. Эти компетентные товарищи станут во главе общества, и неизбежно произойдёт концентрация власти у небольшого круга лиц. Хазби называет этих людей экспертами и предполагает, что они будут принимать решения от имени и в пользу общества. Но если большинство людей не способны рационально мыслить, следовательно, они и оценить сложные многомерные решения также не смогут. Неизбежно начнётся отчуждение власти от большинства граждан, а сама власть (пусть и власть экспертов, интеллектуалов, «лучших») станет неподконтрольной обществу.
Однако и после этого процесс отчуждения продолжится – это будет (постепенное или быстрое, в зависимости от обстоятельств и персоналий) отчуждение власти от самой экспертной и управленческой деятельности, управляющей элите придётся прилагать всё больше усилий для сохранения своих позиций, параметры принятия управленческих решений изменятся, и оптимальными будут считаться варианты, обеспечивающие не столько развитие общества, сколько сохранение действующей власти. И – voilà – получите новое издание тоталитарного ада или тоталитарного рая (не знаю, кто как, а я принципиальной разницы не вижу).
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Я тут пришел к радикальной мысли: по большому счету, любая поэзия метасемантична. В духе Фоско Мараини. То есть поэт может заменить слова на любые другие – даже на бессмысленные – а ощущение, настроение, ритм и структура все равно останутся. И читатель будет это чувствовать. В этом смысле поэзия, конечно, гораздо ближе к музыке, чем к литературе.
На картинке: Федор Богородский, Медная сила, 1922
На картинке: Федор Богородский, Медная сила, 1922
Мы в переписке с Борисом Кагарлицким (внесен в реестр иноагентов) дискутировали об участии трудящихся в управлении. Мои рассуждения об этом здесь.
Публикую письмо из колонии:
Часть 1
На самом деле недоверие к интеллекту масс, увы, достаточно широко распространено среди левых.
Отсюда и большевистский авангардизм.
Однако давайте поговорим о сути ваших возражений. Ясно, что ожидать от «среднего человека» полной компетентности даже в вопросах его собственной профессии или предприятия не стоит — их должны решать специалисты. Но кто будет ставить задачи специалистам и кто будет их контролировать? Среднестатистический акционер при капитализме вряд ли лучше разбирается в тонкостях развития компании, чем среднестатистический работник этой самой компании. Однако никто не лишает акционера права участвовать в принятии решений (хотя для миноритариев это участие скорее символическое). Никто не ожидает, будто каждый «средний человек» будет философствовать как Аристотель или писать стихи как Гёте. Но создать общество, где средний человек хотя бы в общих чертах способен понять, о чём писал Аристотель и оценить достоинство поэзии Гёте, вполне возможно. Более того, античный полис уже был таким обществом. Массовой культурой Афин V–IV вв. до н. э. были пьесы Еврипида, Софокла и Аристофана. По сравнению с гражданином полиса современный обыватель явно деградировал — культурно и политически.
Да, афиняне приговорили Сократа к смерти за его философию — явный пример ошибочного решения, совершённого большинством. Но показательно, что Сократ не оспаривал права большинства на принятие таких решений — потому отказался бежать и принял яд.
Если массовое сознание может деградировать, оно может и развиваться. Возможно, мы идеализируем античный полис. Но беда в том, что все те же аргументы, которые вы приводите против участия трудящихся в управлении, приводились и в принципе против демократии (рекомендую посмотреть «Московский сборник» Победоносцева). Тем не менее демократия состоялась — и работает. Как мы видим, работает небезупречно, мягко говоря. Но всё же менять её на авторитарный режим — себе дороже.
Проблема демократии не в людях, а в институтах, являющихся механизмом, опосредующим участие. Причём, как мы видим, механизмы могут быть не просто разными, но и разноуровневыми. Мы можем и должны об этом думать, в том числе принимая во внимание не только ограниченность сознания обывателей, но и ограниченность сознания лидеров и экспертов. В экономике и политике механизмы принятия решений примерно одни и те же, но РАЗНЫЙ (при капитализме) конечный субъект — в известной степени даже символический. В политике это граждане, в экономике — собственники, т. е. масса тех же «средних людей», но обладающих капиталом.
Ясно, что интересы ОБЩЕСТВА не тождественны интересам трудящихся — тем более на уровне одной отдельной компании. Именно поэтому марксистская традиция (не всегда, кстати, осознанно) отличается от анархо-синдикализма. Именно поэтому речь идёт не о тотальном самоуправлении, а об участии в управлении разных групп населения на разных уровнях и через разные механизмы. Между прочим, нечто подобное имело место в раннее Средневековье, когда сеньоры и короли были ещё слабы, а сельские общины — сильны. И вопрос о том, как использовать какое-нибудь поле, решался с учётом прав и привилегий как общины, так и отдельной семьи и сеньора. При этом механизмы участия были одновременно частью обычая. И конфликтов было не так уж много — до XI века, когда сеньоры начали первую приватизацию, пока ещё не собственности, но прав на её использование.
Часть 2
Публикую письмо из колонии:
Часть 1
На самом деле недоверие к интеллекту масс, увы, достаточно широко распространено среди левых.
Отсюда и большевистский авангардизм.
Однако давайте поговорим о сути ваших возражений. Ясно, что ожидать от «среднего человека» полной компетентности даже в вопросах его собственной профессии или предприятия не стоит — их должны решать специалисты. Но кто будет ставить задачи специалистам и кто будет их контролировать? Среднестатистический акционер при капитализме вряд ли лучше разбирается в тонкостях развития компании, чем среднестатистический работник этой самой компании. Однако никто не лишает акционера права участвовать в принятии решений (хотя для миноритариев это участие скорее символическое). Никто не ожидает, будто каждый «средний человек» будет философствовать как Аристотель или писать стихи как Гёте. Но создать общество, где средний человек хотя бы в общих чертах способен понять, о чём писал Аристотель и оценить достоинство поэзии Гёте, вполне возможно. Более того, античный полис уже был таким обществом. Массовой культурой Афин V–IV вв. до н. э. были пьесы Еврипида, Софокла и Аристофана. По сравнению с гражданином полиса современный обыватель явно деградировал — культурно и политически.
Да, афиняне приговорили Сократа к смерти за его философию — явный пример ошибочного решения, совершённого большинством. Но показательно, что Сократ не оспаривал права большинства на принятие таких решений — потому отказался бежать и принял яд.
Если массовое сознание может деградировать, оно может и развиваться. Возможно, мы идеализируем античный полис. Но беда в том, что все те же аргументы, которые вы приводите против участия трудящихся в управлении, приводились и в принципе против демократии (рекомендую посмотреть «Московский сборник» Победоносцева). Тем не менее демократия состоялась — и работает. Как мы видим, работает небезупречно, мягко говоря. Но всё же менять её на авторитарный режим — себе дороже.
Проблема демократии не в людях, а в институтах, являющихся механизмом, опосредующим участие. Причём, как мы видим, механизмы могут быть не просто разными, но и разноуровневыми. Мы можем и должны об этом думать, в том числе принимая во внимание не только ограниченность сознания обывателей, но и ограниченность сознания лидеров и экспертов. В экономике и политике механизмы принятия решений примерно одни и те же, но РАЗНЫЙ (при капитализме) конечный субъект — в известной степени даже символический. В политике это граждане, в экономике — собственники, т. е. масса тех же «средних людей», но обладающих капиталом.
Ясно, что интересы ОБЩЕСТВА не тождественны интересам трудящихся — тем более на уровне одной отдельной компании. Именно поэтому марксистская традиция (не всегда, кстати, осознанно) отличается от анархо-синдикализма. Именно поэтому речь идёт не о тотальном самоуправлении, а об участии в управлении разных групп населения на разных уровнях и через разные механизмы. Между прочим, нечто подобное имело место в раннее Средневековье, когда сеньоры и короли были ещё слабы, а сельские общины — сильны. И вопрос о том, как использовать какое-нибудь поле, решался с учётом прав и привилегий как общины, так и отдельной семьи и сеньора. При этом механизмы участия были одновременно частью обычая. И конфликтов было не так уж много — до XI века, когда сеньоры начали первую приватизацию, пока ещё не собственности, но прав на её использование.
Часть 2
Будунов letters
Мы в переписке с Борисом Кагарлицким (внесен в реестр иноагентов) дискутировали об участии трудящихся в управлении. Мои рассуждения об этом здесь. Публикую письмо из колонии: Часть 1 На самом деле недоверие к интеллекту масс, увы, достаточно широко распространено…
Мы в переписке с Борисом Кагарлицким (внесен в реестр иноагентов) дискутировали об участии трудящихся в управлении. Мои рассуждения об этом здесь.
Публикую письмо из колонии (часть 1 тут):
Часть 2
Если вернуться к практическому опыту самоуправления, то он в небольших общинах и кооперативах по большей части довольно успешный. Беда в другом: ни промышленным предприятиям, ни тем более научным проектам не надо управлять как сельской общиной. Конечно, Александр Григорьевич Лукашенко целой небольшой страной управляет как одним колхозом, но вряд ли нам такое управление понравится (и, опять же, участие трудящихся в управлении там как-то не наблюдается — как и в советских колхозах).
У нас есть интересы потребителей, есть экология, есть интересы и проблемы развития территорий, есть, наконец, интересы дела, которые тоже могут не совпадать с текущими интересами работников. В рамках классического либерализма все эти противоречия предположительно разрешает рыночный обмен. Но мы отлично знаем, что в реальности всё обстоит иначе. И если рынок, отдавая приоритет текущим выгодам, разрешает некоторые противоречия, он одновременно создаёт новые — куда более драматические.
Думаю, что Ота Шик был безусловно прав, призывая использовать рыночные механизмы НАРЯДУ с механизмами демократического согласования и планирования. Но тут мы опять приходим к вопросу о конечном субъекте планирования и регулирования. Им могут быть лишь сами граждане, совокупно организованные в сообщества, отстаивающие свои интересы и ценности. Только это не будет работать на макроуровне, если не будет опыта участия на локальном уровне. Любой навык надо тренировать.
Механизмы участия ещё предстоит выстраивать. Хотя мы уже многое видели (хотя бы в форме «партисипативных бюджетов» в Латинской Америке или корпоративного Mitbestimmung — «согласования» — в Германии), реальные ответы всегда формируются в ходе практики. Надо просто иметь смелость действовать практически.
22.03.2025
Публикую письмо из колонии (часть 1 тут):
Часть 2
Если вернуться к практическому опыту самоуправления, то он в небольших общинах и кооперативах по большей части довольно успешный. Беда в другом: ни промышленным предприятиям, ни тем более научным проектам не надо управлять как сельской общиной. Конечно, Александр Григорьевич Лукашенко целой небольшой страной управляет как одним колхозом, но вряд ли нам такое управление понравится (и, опять же, участие трудящихся в управлении там как-то не наблюдается — как и в советских колхозах).
У нас есть интересы потребителей, есть экология, есть интересы и проблемы развития территорий, есть, наконец, интересы дела, которые тоже могут не совпадать с текущими интересами работников. В рамках классического либерализма все эти противоречия предположительно разрешает рыночный обмен. Но мы отлично знаем, что в реальности всё обстоит иначе. И если рынок, отдавая приоритет текущим выгодам, разрешает некоторые противоречия, он одновременно создаёт новые — куда более драматические.
Думаю, что Ота Шик был безусловно прав, призывая использовать рыночные механизмы НАРЯДУ с механизмами демократического согласования и планирования. Но тут мы опять приходим к вопросу о конечном субъекте планирования и регулирования. Им могут быть лишь сами граждане, совокупно организованные в сообщества, отстаивающие свои интересы и ценности. Только это не будет работать на макроуровне, если не будет опыта участия на локальном уровне. Любой навык надо тренировать.
Механизмы участия ещё предстоит выстраивать. Хотя мы уже многое видели (хотя бы в форме «партисипативных бюджетов» в Латинской Америке или корпоративного Mitbestimmung — «согласования» — в Германии), реальные ответы всегда формируются в ходе практики. Надо просто иметь смелость действовать практически.
22.03.2025
Как Гэтсби предвосхитил Америку Трампа
Financial Times превзошла саму себя, опубликовав прекрасный текст Сары Черчвелл – на стыке литературы и политической экономии – о Великом Гэтсби и ревущих двадцатых обоих столетий.
Черчвелл показывает, что Великий Гэтсби – это не просто история о джазовой эпохе, любви и вечеринках, а роман-предупреждение о том, как богатство, власть и беспечность разрушают общество. И хотя он был написан сто лет назад, он будто предчувствует Америку эпохи Трампа и современного авторитарного поворота.
Кто такие «беспечные люди»?
Главные «беспечные люди» (careless people) романа – Том и Дейзи Бьюкенены. Они богаты, живут в роскоши и, когда ломают чью-то жизнь, просто уходят, не неся за это никакой ответственности. Как говорит Фицджеральд: они все рушат, а потом прячутся за своими деньгами.
Черчвелл пишет, что в этом образе суть современных элит: они разрушают, забирают, эксплуатируют, а потом исчезают, оставляя других разгребать последствия. Трамп, Маск, Тиль такие же беспечные фигуры. Они используют страх перед переменами, чтобы укрепить власть, прикрываясь речами об «упадке Запада» и «возвращении к величию».
Фицджеральд показывает, что беспечность (carelessness) – это не просто черта характера, не случайный баг. Это способ распоряжаться властью. Люди вроде Тома прикрываются псевдонаучными теориями. Тогда это был нордизм и евгеника, сегодня теория «великого замещения» (great replacement theory), страх перед миграцией и падением традиционных ценностей.
И такие идеи не ушли, наоборот, они стали частью риторики современной власти. Черчвелл приводит пример Тиля и Вэнса, которые хотят обрушить демократию ради «эффективности» и контроля. Некоторые из них даже говорят, что катастрофа неизбежна и ее нужно ускорить. То есть, по сути, они те самые «водители на полной скорости», как Дейзи, которая сбила человека и уехала.
Гэтсби, в отличие от Тома, хоть и преступник и фантазер, все же держится за мечту. Он верит в любовь, в успех, в возможность подняться, пусть и обманным путем. Его мечта разрушена, но сам факт, что он мечтал, делает его героем. Черчвелл пишет, что в этом и есть парадокс надежды: мечта продолжает бороться, даже когда она уже умерла.
Америка, которую описывает Фицджеральд, – страна, где богатство строится на разрушении. Символом этого является Долина Пепла, унылая территория между городом и пригородом, где все выжжено и мертво. Это след от таких, как Дэн Коди – раннего наставника Гэтсби, человека, разбогатевшего на природных ресурсах. Сегодня эта пустошь – это не только моральное опустошение, но и экологический крах.
Великий Гэтсби не предлагает утешений. Он говорит, что движение вперед возможно, но нас все время тянет назад. Прогресс – это иллюзия, потому что снова и снова одни и те же группы захватывают власть и выстраивают мир под себя. Но, несмотря на это, остается стремление к лучшему – та самая «зеленая точка» на конце пристани, к которой Гэтсби тянется. И в этом – надежда, пусть и горькая.
P.S. Но ни Черчвелл, ни сам Фицджеральд, похоже, так и не поняли, почему это повторяется снова и снова. Об этом в другой раз, когда я дочитаю «Элегию Хиллбилли» Джей Ди Вэнса.
Financial Times превзошла саму себя, опубликовав прекрасный текст Сары Черчвелл – на стыке литературы и политической экономии – о Великом Гэтсби и ревущих двадцатых обоих столетий.
Черчвелл показывает, что Великий Гэтсби – это не просто история о джазовой эпохе, любви и вечеринках, а роман-предупреждение о том, как богатство, власть и беспечность разрушают общество. И хотя он был написан сто лет назад, он будто предчувствует Америку эпохи Трампа и современного авторитарного поворота.
Кто такие «беспечные люди»?
Главные «беспечные люди» (careless people) романа – Том и Дейзи Бьюкенены. Они богаты, живут в роскоши и, когда ломают чью-то жизнь, просто уходят, не неся за это никакой ответственности. Как говорит Фицджеральд: они все рушат, а потом прячутся за своими деньгами.
Черчвелл пишет, что в этом образе суть современных элит: они разрушают, забирают, эксплуатируют, а потом исчезают, оставляя других разгребать последствия. Трамп, Маск, Тиль такие же беспечные фигуры. Они используют страх перед переменами, чтобы укрепить власть, прикрываясь речами об «упадке Запада» и «возвращении к величию».
Фицджеральд показывает, что беспечность (carelessness) – это не просто черта характера, не случайный баг. Это способ распоряжаться властью. Люди вроде Тома прикрываются псевдонаучными теориями. Тогда это был нордизм и евгеника, сегодня теория «великого замещения» (great replacement theory), страх перед миграцией и падением традиционных ценностей.
И такие идеи не ушли, наоборот, они стали частью риторики современной власти. Черчвелл приводит пример Тиля и Вэнса, которые хотят обрушить демократию ради «эффективности» и контроля. Некоторые из них даже говорят, что катастрофа неизбежна и ее нужно ускорить. То есть, по сути, они те самые «водители на полной скорости», как Дейзи, которая сбила человека и уехала.
Гэтсби, в отличие от Тома, хоть и преступник и фантазер, все же держится за мечту. Он верит в любовь, в успех, в возможность подняться, пусть и обманным путем. Его мечта разрушена, но сам факт, что он мечтал, делает его героем. Черчвелл пишет, что в этом и есть парадокс надежды: мечта продолжает бороться, даже когда она уже умерла.
Америка, которую описывает Фицджеральд, – страна, где богатство строится на разрушении. Символом этого является Долина Пепла, унылая территория между городом и пригородом, где все выжжено и мертво. Это след от таких, как Дэн Коди – раннего наставника Гэтсби, человека, разбогатевшего на природных ресурсах. Сегодня эта пустошь – это не только моральное опустошение, но и экологический крах.
Великий Гэтсби не предлагает утешений. Он говорит, что движение вперед возможно, но нас все время тянет назад. Прогресс – это иллюзия, потому что снова и снова одни и те же группы захватывают власть и выстраивают мир под себя. Но, несмотря на это, остается стремление к лучшему – та самая «зеленая точка» на конце пристани, к которой Гэтсби тянется. И в этом – надежда, пусть и горькая.
P.S. Но ни Черчвелл, ни сам Фицджеральд, похоже, так и не поняли, почему это повторяется снова и снова. Об этом в другой раз, когда я дочитаю «Элегию Хиллбилли» Джей Ди Вэнса.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Из всех вариантов английского произношения только Mid-Atlantic вызывает у меня неподдельное восхищение.
Будунов letters
Это не Земля.
Это спутник Сатурна Титан — перспективное место для поиска внеземной жизни.