воздух рвал лёгкие. ледяной ветер обдувал горячие щеки. казалось, что ещё один резкий выдох — и они вылетят из груди вместе с тошнотой, которая с каждым метром всё больше напоминала о себе сильной болью в животе. ему оставалась всего пара метров до финиша, всего пара толчков палками — вправо, влево — и золото его, победа уже в кармане, выдержав он ещё немного. тренер что-то кричал на фоне, а что — уже было не разобрать. одна из лыж зацепилась за заднюю, тело по инерции полетело вперед и упало на холодный, освежающий снег. заветная красная линия была где-то впереди, она маячила где-то там, в другом мире. сейчас его взгляд был направлен в сторону высоких сосен, шатающихся, качающих головой, будто разочарованных в нём, подумал он. всё было так, а потом кануло в непроглядную тьму.

(фрагмент из истории "дыхание севера", которая ещё в процессе написания).

время.
недавно я заметил, что время можно осознавать по-другому.
особенно в городе.
где каждый,
спешащий куда-то,
создаёт определенный темп
му
чи
тель
ной
обыденности, убивающей красоту повседневности, превращая её в жидкую недоваренную кашу. и, получается, я в ней тот самый сморщенный сухофрукт.


четырнадцатый.

Однажды волк съел всех зайцев и в лесу стало некому отчуждать фитомассу. И тогда в лесу больше не выросла новая трава

Хороший сюжет для учебника по биологии

(Особенно если вспомнить наш и самый интересный параграф, где в форме диалога брата и сестры объясняли необходимость комаров. Вписалась бы и сказка)

с весной, ребят, с весной.

с весной ли?

жизнь так коротка. так неизмеримо быстра, но в то же время наполнена столь безумным калейдоскопом чувств и эмоций, что кажется, она вот-вот лопнет, не выдержит давления, даст трещину, взорвётся, так и не оставив следа, издав своего рода хлопок, такой резкий, что, если и услышишь, может показаться, что и не было ничего.
однако рядом есть люди, проживающие с тобой всё, что ты испытал сам. так и гляди, из незаметного, короткого хлопка жизнь может превратиться в яркий фейерверк.

четырнадцатый.

мы смотрели вдаль, на серое немного подпираемое стоявшим вдалеке лесом небо, словно пытаясь разглядеть что-то, чего нет.

— у тебя всегда такое философское настроение? — спросил я, пытаясь разбудить его из своей задумчивости.

он усмехнулся, смотря вдаль, где облака словно танцевали в неведомом вальсе.

— когда-то в жизни каждого наступает момент, когда серость становится частью нас. ты просто начинаешь находить в этой серости свой собственный оттенок.

четырнадцатый. фрагмент из книги, которую сейчас пишу.

я часто смотрел на эту могилу. заросшая густой травой, с покосившимся деревянным крестом, на котором уже не видно ни имени, ни года, она стояла в немом молчании, словно звёзды, и так же пугала меня, только здесь страх был иного характера. «это мог бы быть ты», — едко закрадывалось в голову, царапая где-то на затылке. покопавшись в карманах, я отыскал какой-то мятный леденец. «покойся с миром», — прошептал я, тихо положил угощение в траву и побрёл дальше.

четырнадцатый.

камень.

раньше, в детстве, я любил собирать камни и давать им имена. то ли от одиночества, то ли от скуки, но занятие это было одним из главных моих увлечений в это время. правда, однажды я увидел большой булыжник на берегу глубокого и заросшего тиной пруда. он был исписан, исчерчен надписями и рисунками, от любовных признаний до фаллосов, так полюбившихся всем мальчишкам в детстве.
тогда он показался мне величественным и чем-то вечным — сколько ещё времени пройдет, пока старые надписи сотрут дождевые капли или бульдозер не утопит его в пруде для того, чтобы построить тут очередную дачу? пока на нём будут появляться кривые то букв, то линий — он будет существовать. будет существовать, пока он — история.

четырнадцатый.