Режиссёр Геликон-оперы Дмитрий Бертман часто ставился в Ливане. Однажды на его «Онегина» пришли послы нескольких стран, в том числе и США. Вот-вот должна была начаться война в Ираке. Дальше сюр:

Ко мне подошёл начальник охраны: «Мы знаем, что у вас сцена дуэли. Есть ли пистолеты на сцене?» Я говорю: «Есть»,— «Вот сегодня не надо пистолетов!» — «Как это не надо?» — «Ну так. Потому что может начаться перестрелка».

Так что настоящими секундантами Онегина и Ленского стали охранники американского посла.

В начале января не так уж много ивентов, большая часть музеев закрыта, а кинотеатры интересных новинок не предлагают.
Зато в Гараже со 2-го по 10-е января кинопрограммa «Продолжение экскурсии» — 10 фильмов, в которых произведение искусства стоит в центре повествования. И это не очевидные фильмы вроде «Щегла», а редкие картины, в том числе премьера «Детей Айседоры».

Нільс Дардел - "Візит до ексцентричної пані", 1921

Велимир Хлебников «Мiроаая страница», 1922

В черном парке мы весну встречали,
Тихо врал копеечный смычок,
Смерть спускалась на воздушном шаре,
Трогала влюбленных за плечо.

Согласно общему правилу, в сознании соотечественника словосочетание «русский декаданс» ассоциируется то ли с Михаилом Кузминым, «верленом с рыбьим лицом» то ли с пышущей изысками прозой Мариенгофа, но, по моему мнению, ведущим представителем «русского декаданса» был и остаётся донельзя недооценённый поэт Борис Поплавский.

Помимо присущей «проклятому поэту» биографии (здесь и дворянское происхождение, и пароход в Константинополь, и Сорбонна, и любовь к Зданевичу и Бодлеру, и, куда без неё, ранняя смерть, вызванная передозировкой наркотиками), поэзия Поплавского вбирает в себя весь спектр «возвышенного упадничества». Борис Юлианович вдохновляется русским символизмом, рисует оммажи Рембо и Апполинеру, тонет в эстетике вечного умирания и использует нарочито наивный и детский стиль при конструировании рифм, дабы показать, что строки его построены не по выверенным гумилевским алгоритмам, а плывут из глубин бессознательного.

Знакомство с творчеством «последнего певца дореволюционной русской тоски» советую начинать с пресловутых поэтических сборников и романа «Аполлон Безобразов».

Мария Тальони была дурнушкой со впалой грудью и желтоватым лицом, но танец её сводил с ума всю Европу, в том числе и Петербург. После её гастролей в России появилась карамель и шляпка её имени, её пуанты однажды были проданы с молотка и съедены поклонниками — такое вот фанатствующее безумие. А ещё она была первой балериной, вставшей на пуанты.

В этот момент молодой Опуич снова ощутил под сердцем тот самый маленький голод, который молчит в душе, как боль. Он почувствовал, что в саду, как в церкви, пахнет ладаном, и начал читать и понимать значение запахов так же, как понимал значения слов.

А запахи вели его своей дорогой, через растения, в землю. Лилия открылась ему как чистая мысль, не затронутая желанием, как вечная жизнь, как молоко женской груди, питающее во сне, как ослиный член, как одеяние, недоступное мужчине, но покрывало, доступное молодости. Белая роза запахла Фракией, Евой до грехопадения, потом Магомета, человеческой душой и кровью Венеры, свободной от низменной похоти, а когда эта кровь окрасила ее в красный цвет, роза запахла страстью, Евой после грехопадения, проклятьем дьявола и Божьим благословением, и в этот момент роза с пятью листьями хлестнула его жизненной силой, принадлежащей богу войны.

Кипарис зашелестел, как святое древо богини любви, почувствовалось присутствие рая и Святой горы, огня, скипетра Зевса и стрелы Амура, благоухающего пламени с корнями из серебра, золота и тука. Пшеница пахла телом Христа, Матерью-землей, плодом граната и подземельем, а эхо ее отдавало солью и вином. Пальма несла победу над смертью и силу движения, подсолнухи глядели не на солнце, а на него, и древо познания за спиной у старухи предлагало ему как пять человеческих чувств все пять своих плодов, а на дереве жизни, у него за спиной, появилось вместо двенадцати листьев ровно столько же язычков пламени, которые тут же оказались связаны чем-то общим с созвездиями на небе и с той самой болью внутри его.

Милорад Павич, «Последняя любовь в Константинополе»

«Погляди, сынок, на сестер своих и братьев, на жен их, твоих невесток, – шесть месяцев в году у них июнь, а декабрь едва заглядывает к ним в дом. И все это подарил им отец наш, Харлампий. Ты только посмотри, Марта: пирожки жареные с пахучими травами; глянь, Марко, поросенок, запеченный в сахаре, и капуста, заквашенная в день святого Луки; возьми, Сара, вареников, а ты, Лука, знаю, больше всего любишь сардины, сваренные в вине, берите, детки мои, и голубков и с двумя, и с тремя крылышками… Любуйтесь на эту красоту да кушайте. Все сладостью растекается во рту, греет, пощипывает язык, хрустит на зубах, сок пускает, за ушами потрескивает, горло распирает. А как проглотишь, снова возвращается, в нос шибает. Да и после того, как в живот проскочит, след оставляет: воспоминания, сладкие воспоминания, которые тебя, как икону, целуют… А ты, Аница, заткни за ухо чесночную дольку, от нечистой силы, она от тебя совсем близко ходит, и от шалопая моего, Софрония, который чужой жаждой напивается да чужим голодом наедается. А знаешь ли ты, Софроний, что вкуснее всего?»

«Последняя любовь в Константинополе» М. Павича в рубрике #КультурноеГастро