Forwarded from Антон Чехов. Лайфстайл
С Новым годом, с новым счастьем, с новыми психопатками!
1888 год, 6 января
27 лет
1888 год, 6 января
27 лет
О сегодняшнем дне:
Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет. Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние — ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? — ничего. Куда ходили? — никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, — Благодать.
Из рассказа «Пустой день» Татьяны Толстой
Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет. Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние — ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? — ничего. Куда ходили? — никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, — Благодать.
Из рассказа «Пустой день» Татьяны Толстой
Режиссёр Геликон-оперы Дмитрий Бертман часто ставился в Ливане. Однажды на его «Онегина» пришли послы нескольких стран, в том числе и США. Вот-вот должна была начаться война в Ираке. Дальше сюр:
Ко мне подошёл начальник охраны: «Мы знаем, что у вас сцена дуэли. Есть ли пистолеты на сцене?» Я говорю: «Есть»,— «Вот сегодня не надо пистолетов!» — «Как это не надо?» — «Ну так. Потому что может начаться перестрелка».
Так что настоящими секундантами Онегина и Ленского стали охранники американского посла.
Ко мне подошёл начальник охраны: «Мы знаем, что у вас сцена дуэли. Есть ли пистолеты на сцене?» Я говорю: «Есть»,— «Вот сегодня не надо пистолетов!» — «Как это не надо?» — «Ну так. Потому что может начаться перестрелка».
Так что настоящими секундантами Онегина и Ленского стали охранники американского посла.
В начале января не так уж много ивентов, большая часть музеев закрыта, а кинотеатры интересных новинок не предлагают.
Зато в Гараже со 2-го по 10-е января кинопрограммa «Продолжение экскурсии» — 10 фильмов, в которых произведение искусства стоит в центре повествования. И это не очевидные фильмы вроде «Щегла», а редкие картины, в том числе премьера «Детей Айседоры».
Зато в Гараже со 2-го по 10-е января кинопрограммa «Продолжение экскурсии» — 10 фильмов, в которых произведение искусства стоит в центре повествования. И это не очевидные фильмы вроде «Щегла», а редкие картины, в том числе премьера «Детей Айседоры».
garagemca.org
Кинопрограмма «Продолжение экскурсии»
В черном парке мы весну встречали,
Тихо врал копеечный смычок,
Смерть спускалась на воздушном шаре,
Трогала влюбленных за плечо.
Согласно общему правилу, в сознании соотечественника словосочетание «русский декаданс» ассоциируется то ли с Михаилом Кузминым, «верленом с рыбьим лицом» то ли с пышущей изысками прозой Мариенгофа, но, по моему мнению, ведущим представителем «русского декаданса» был и остаётся донельзя недооценённый поэт Борис Поплавский.
Помимо присущей «проклятому поэту» биографии (здесь и дворянское происхождение, и пароход в Константинополь, и Сорбонна, и любовь к Зданевичу и Бодлеру, и, куда без неё, ранняя смерть, вызванная передозировкой наркотиками), поэзия Поплавского вбирает в себя весь спектр «возвышенного упадничества». Борис Юлианович вдохновляется русским символизмом, рисует оммажи Рембо и Апполинеру, тонет в эстетике вечного умирания и использует нарочито наивный и детский стиль при конструировании рифм, дабы показать, что строки его построены не по выверенным гумилевским алгоритмам, а плывут из глубин бессознательного.
Знакомство с творчеством «последнего певца дореволюционной русской тоски» советую начинать с пресловутых поэтических сборников и романа «Аполлон Безобразов».
Тихо врал копеечный смычок,
Смерть спускалась на воздушном шаре,
Трогала влюбленных за плечо.
Согласно общему правилу, в сознании соотечественника словосочетание «русский декаданс» ассоциируется то ли с Михаилом Кузминым, «верленом с рыбьим лицом» то ли с пышущей изысками прозой Мариенгофа, но, по моему мнению, ведущим представителем «русского декаданса» был и остаётся донельзя недооценённый поэт Борис Поплавский.
Помимо присущей «проклятому поэту» биографии (здесь и дворянское происхождение, и пароход в Константинополь, и Сорбонна, и любовь к Зданевичу и Бодлеру, и, куда без неё, ранняя смерть, вызванная передозировкой наркотиками), поэзия Поплавского вбирает в себя весь спектр «возвышенного упадничества». Борис Юлианович вдохновляется русским символизмом, рисует оммажи Рембо и Апполинеру, тонет в эстетике вечного умирания и использует нарочито наивный и детский стиль при конструировании рифм, дабы показать, что строки его построены не по выверенным гумилевским алгоритмам, а плывут из глубин бессознательного.
Знакомство с творчеством «последнего певца дореволюционной русской тоски» советую начинать с пресловутых поэтических сборников и романа «Аполлон Безобразов».