мир — это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. нахмурьтесь — и он, в свою очередь, кисло взглянет на вас; засмейтесь ему и вместе с ним — и он станет вашим веселым, милым товарищем.

«ярмарка тшеславия»

возле горящей свечи всегда увиваются мошки и букашки, но разве в этом виновата свеча?

я рада, что она не может повториться – лихорадка первой любви. потому что это лихорадка и бремя, что бы там ни говорили поэты. мы не отличаемся храбростью в двадцать лет. наша жизнь тогда полна малодушных страхов, не имеющих под собой никакой почвы, нас так легко ушибить, так просто поранить, первое язвительное слово сражает нас наповал. сейчас, укрывшись под броней самодовольства подступающей зрелости, почти не ощущаешь булавочных уколов, которые испытываешь день за днем и тут же о них забываешь, но тогда… как долго звучало в твоих ушах небрежное слово, выжигая в сердце клеймо, какой, казалось, вечный отпечаток оставлял косой взгляд, кинутый через плечо. простое «нет» вызывало в памяти библейские предания о трижды прокричавшем петухе, неискренность ощущалась как поцелуй иуды. взрослый человек лжет без угрызений совести, не теряя спокойствия и веселости, но в юности даже пустяковый обман жжет язык, и ты пригвождаешь себя к позорному столбу.

«ребекка»

любовь прощает все, кроме низости. низость убивает любовь, ослабляет даже родственную привязанность; без уважения нет настоящей любви.

«шерли»

— сопляки! вы риск любите. а мы детей своих любим. я вот дочь свою люблю.
— и я тоже.
— что, тоже?
— дочь люблю.
— какую дочь?
— вашу.
— а она что?
— пока не знаю.

я «не позволял своей любви высказаться вслух»; однако если взгляды могут говорить, и круглый дурак догадался бы, что я по уши влюблен.

«грозовой перевал»

полюбить кого-то – это все равно как поселиться в новом доме, – говорила соня. – сперва тебе нравится, все-то в нем новое, и каждое утро себе удивляешься: да неужто это все мое? все боишься: ну ворвется кто да закричит: дескать, произошло страшное недоразумение, никто не собирался селить вас в такие хоромы. но годы идут, фасад ветшает, одна трещинка пошла, другая. и ты начинаешь любить дом уже не за достоинства, а скорее за недостатки...

«вторая жизнь уве»

она любила театр не за блеск софитов, а за то, как реальность замолкала в зале, давая место чужим жизням и своим чувствам.

ее иссиня-черные волосы, разметавшись на подушке, напоминали темные полосы дыма в небе. словно вороны, летя домой, несут на крыльях темноту и звезды. она любила кофе и читать ремарка. думаю, она любила этого писателя даже больше чем меня, хотя, я бы все равно падал преданным пленником сердца к ее ногам.

она не сумасшедшая
она — искусство.

он отправил ей открытку с надписью: "просто подумал о тебе". без праздников, без даты. в этом жесте было все: внимание, тепло, немного стеснительности. и легкое признание в том, что, может, она живет где-то между его мыслями чаще, чем он сам ожидал.

иногда самое волшебное — это заварить чай, завернуться в плед и просто слушать, как дождь стучит по подоконнику. никаких планов. только ты и тишина, в которой живет покой.