Хожу я тут несколько дней под впечатлением от концерта, «с Есениным на ты» в своей голове… и очень вдруг стало смешно от самой себя, потому как «каждый может стать ближе к поэту» и «темная это все-таки профессия». Вспомнилась сатирическая зарисовка Зощенко на эту тему.

Михаил Зощенко
Вторая речь о Пушкине
(Речь управдома на собрании)

Конечно, я, дорогие товарищи, не историк литературы. Я позволю себе подойти к великой дате просто, как говорится, по-человечески.
Такой чистосердечный подход, я полагаю, еще более приблизит к нам образ великого поэта.
Итак, сто лет отделяют нас от него! Время действительно бежит неслыханно быстро!
Германская война, как известно, началась двадцать три года назад. То есть когда она началась, то до Пушкина было не сто лет, а всего семьдесят семь.
А я родился, представьте себе, в 1879 году. Стало быть, был еще ближе к великому поэту. Не то чтобы я мог его видеть, но, как говорится, нас отделяло всего около сорока лет.
Моя же бабушка, еще того чище, родилась в 1836 году. То есть Пушкин мог ее видеть и даже брать на руки. Он мог ее нянчить, и она могла, чего доброго, плакать на руках, не предполагая, кто ее взял на ручки.
Конечно, вряд ли Пушкин мог ее нянчить, тем более что она жила в Калуге, а Пушкин, кажется, там не бывал, но все-таки можно допустить эту волнующую возможность, тем более что он мог бы, кажется, заехать в Калугу повидать своих знакомых.
Мой отец, опять-таки, родился в 1850 году. Но Пушкина тогда уже, к сожалению, не было, а то он, может быть, даже и моего отца мог бы нянчить.
Но мою прабабушку он наверняка мог уже брать на ручки. Она, представьте себе, родилась в 1763 году, так что великий поэт мог запросто приходить к ее родителям и требовать, чтобы они дали ему ее подержать и ее понянчить… Хотя, впрочем, в 1837 году ей было, пожалуй, лет этак шестьдесят с хвостиком, так что, откровенно говоря, я даже и не знаю, как это у них там было и как они там с этим устраивались… Может быть, даже и она его нянчила… Но то, что для нас покрыто мраком неизвестности, то для них, вероятно, не составляло никакого труда, и они прекрасно разбирались, кого нянчить и кому кого качать. И если старухе действительно было к тому времени лет под шестьдесят, то, конечно, смешно даже и подумать, чтобы ее кто-нибудь там нянчил. Значит, это уж она сама кого-нибудь там нянчила.
И, может быть, качая и напевая ему лирические песенки, она, сама того не зная, пробудила в нем поэтические чувства и, может быть, вместе с его пресловутой нянькой Ариной Родионовной вдохновила его на сочинение некоторых отдельных стихотворений.
Что же касается Гоголя и Тургенева, то их могли нянчить почти все мои родственники, поскольку еще меньше времени отделяло тех от других. Вообще я так скажу: дети — украшение нашей жизни, и счастливое детство — это, как говорится, очень и очень немаловажная проблема, разрешенная в наши дни. Детские ясли, очаги, комнаты матери и ребенка на вокзалах — все это суть достойные признаки одного и того же дела… Да, так про что же это я?
(Голос с места. Про Пушкина…).
Ах да… Вот я и говорю — Пушкин… Столетняя дата. А там, глядишь, вскоре ударят и другие славные юбилеи — Тургенев, Лермонтов, Толстой, Майков и так далее, и так далее. И пойдет чесать.
Вообще, между нами говоря, в другой раз даже как-то удивляешься, почему к поэтам бывает такое отношение. К певцам, например, я не скажу, чтоб у нас плохо относились, но уж настолько с ними не носятся, как с этими. А тоже, как говорится, таланты. И за душу хватают. И эмоциональность. И пятое-десятое.
Конечно, я не спорю, Пушкин — великий гений, и каждая его строчка представляет для нас известный интерес. Некоторые, например, уважают Пушкина даже за его мелкие стихотворения. Но я бы лично этого не сказал. Мелкое стихотворение — оно и есть, как говорится, мелкое и не совсем крупное произведение. Не то чтобы его может каждый сочинять, но, как говорится, посмотришь на него, а там решительно нет ничего такого уж слишком, что ли, оригинального и художественного. Например, представьте себе набор таких, я бы сказал, простых и маловысокохудожественных слов:
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки Жучку посадив…
Шалун уж заморозил пальчик…
(Голос с места. Это «Евгений Онегин»… Это не мелкое стихотворение.).
Разве? А мы в детстве проходили это как отдельное стихотворение. Ну, тем лучше, очень рад.

«Евгений Онегин» — это действительно гениальная эпопея… Но, конечно, и в каждой эпопее могут быть свои отдельные художественные недостатки. Вообще я так скажу: для детей это очень интересный поэт. И в свое время там у них он, может быть, даже был попросту детский поэт. А до нас, может быть, дошел уже несколько в другом виде. Тем более наши дети знаете как выросли. Их уже не удовлетворяет детский стих:
Паровозик чук-чук-чук,
Колесики тук-тук-тук,
Госиздату гип-ура,
Пети-мети автора…
Помню, знаете, у нас в классе задали выучить одно мелкое, ерундовое стихотворение Пушкина. Не то про веник, не то про птичку или, кажется, про ветку. Что будто бы растет себе ветка, а ей поэт художественно говорит: «Скажи мне, ветка Палестины…».
(Голос с места. Это из Лермонтова…).
Разве? А я их, знаете, обыкновенно путаю… Пушкин и Лермонтов — это для меня как бы одно целое. Я в этом не делаю различия…
(Шум в зале. Голоса. Вы лучше расскажите про творчество Пушкина.).
Я, товарищи, к этому и подхожу. Творчество у Пушкина вызывает удивление. Ему за строчку стихов платили по червонцу. Кроме того, постоянно переиздавали. А он, несмотря на это, писал, и писал, и писал. Прямо удержу нету.
Конечно, придворная жизнь ему сильно мешала сочинять стихи. То балы, то еще что-нибудь. Как сказал сам поэт:
Откуда шум, неистовые клики?
Кого, куда зовут и бубны, и тимпан…
Тимпан! Договорится же человек до этого… Конечно, не будем останавливаться на биографических данных поэта: это всем известно. Но тоже, как говорится, с одной стороны — личная жизнь, квартира в семь комнат, экипаж, с другой стороны — сам царь, Николай Палкин, придворная жизнь, лицей, Дантес и так далее. И, между нами говоря, Тамара ему, конечно, изменила…
(Шум в зале. Крики. Наталья, а не Тамара.).
Разве? Ах да, Наталья. Это у Лермонтова — Тамара… Вот я и говорю. А Николай Палкин, конечно, сам стихов не писал. И поневоле, конечно, мучился и завидовал поэту…
(Шум в зале. Отдельные возгласы, переходящие в крики. Некоторые встают. Довольно! Уберите оратора!).
Так вот, я кончаю, товарищи… Влияние Пушкина на нас огромно. Это был гениальный и великий поэт. И приходится пожалеть, что он не живет сейчас вместе с нами. Мы бы его на руках носили и устроили бы поэту сказочную жизнь, если бы, конечно, знали, что из него получится именно Пушкин. А то бывает, что современники надеются на своих и устраивают им приличную жизнь, дают автомобили и квартиры, а потом оказывается, что это не то и не то. А уж, как говорится, взятки гладки… Вообще, темная профессия, ну ее к богу в рай. Певцы как-то даже больше радуют. Запоют, и сразу видно, какой голос.
Итак, заканчивая свой доклад о гениальном поэте, я хочу отметить, что после торжественной части будет художественный концерт.
(Одобрительные аплодисменты. Все встают и идут в буфет.).

М.Зощенко

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

М. Цветаева

А сегодня как раз день рождения Цветаевой🍁

Солнце и море

Ты - моё солнце,
я - твоё море.
Каждый день солнце
тонет в просторе
Моря,

И с новою силой
встает над волнами.
Круговорот
любви между нами.
Днями

Свет твой и ласку
я отражаю,
И этим тебя я
преображаю.
Знаю,

В каких бы высотах
ты не оказался,
Помнишь, как вечером
моря касался
И улыбался.

dp.
Июль 2023

#отпустиголоссвой

А вы знали, что жанр басни не умер? Современный Крылов - Владислав Маленко очень преуспел в нём.

Ондатра в театре

В одном столичном популярном театре
Пришел успех к заслуженной ондатре
Она снялась в масштабном сериале
Купила джип, и ей квартиру дали…

Естественно, как на голову снег
Упал успех ондатры на коллег.
И так всех мучит собственная гадость,
А тут еще свербит чужая радость…

«Вот повезло бездарной водной крысе», –
Шипели змейки, спрятавшись в кулисе
«За что, скажите?!», - вторили в гримерке
Две незамужних и нетрезвых норки…
Хомяк-любовник с трагиком-сурком
Закушав «Вермут» плавленым сырком
В костюмы добрых гномов нарядились,
Но в сторону актрисы матерились… 
Хорек кривился: «Крыса молодец –
Поди, ночами ходит к ней песец…»

И даже выдра  (лучшая подруга,
И главного художника супруга,
Имевшая выдренка от зав. труппой)
Произнесла: «Свезло девице глупой».

Ондатре в суп подкладывали мыло,
Ее гримерша тряпкою лупила,
Бухгалтер театра, скаредный манул,
Ее на двадцать «евро» обманул.
Завлит-марал, все выговор марал
И рассуждал про совесть и мораль,
Еж-костюмер засунул в хвост иглу,
Слон-режиссер чехвостил за игру
Она сопротивлялась две недели,
Но все равно актрису нашу съели…

Увы, заметил верно, реформатор:
«Театр начинается с ондатр,
Висящих в виде шапок над крюком,
Покуда зритель бродит с номерком.»

В.Маленко

За окном зарядили дожди.
Пролетают полосками рваными.
Милый друг, я прошу, подожди
Кровоточить размокшими ранами,

Не печалься о бренности дней
Уносящихся в танце неистовом,
Не тоскуй ты о доле своей,
Затянувши унылую исповедь,

Не томись от мученья в груди,
Мы с тобою ещё посмеёмся!
Пусть рыдают сегодня дожди -
Я назавтра условился с солнцем!

dp.
Июль 2023

«Все кажутся сразу бледнее и старше,
Разграблен летний уют,
И труб золотых отдаленные марши
В пахучем тумане плывут…»

А.Ахматова

Первый снег.

Девчонка с толстою косицей
Смешливо ловит первый снег.
Открыв окно,
Так заводно
Свой высунув язык, лисица,
Прореживает по крупице
Снежинок-колобков набег.

Она болела две недели,
Бродила, маялась, ждала.
Уже сосед
Преклонных лет
Пришел сказать, как надоело,
Что от скакалки то и дело
Он поправляет зеркала.

Теперь же, зная, что все ближе
На волю выход, где свежо,
Дав радости
В душе цвести,
Взволнованно смотря на крыши,
Она сказала: «Мама, слышишь,
Как пахнет снегом? хо-ро-шооо!….»

И мать, следя за нею взглядом,
Болезнь, как страшное кино,
Забыла враз,
Светясь, смеясь,
Себе, судьбе и снегу рада.
И вот уж две лисицы рядом
Восторженно глядят в окно.

dp.
октябрь 2023

Вчера попробовала себя в новом для меня жанре «поэта-песенника». Оказалось, очень интересная история - написать стихи под музыку, под заданный ритм и мелодию. Дело осложнялось ещё и тем, что уже существовал французский текст песни, и нужно было перевести его на русский.
Фактически получился музыкальный поэтический перевод.

«Песня матери Джульетты» будет исполнена в детском музыкальном спектакле «Ромео и Джульетта», премьера которого состоится в мае.

Как только выйдет спектакль, выложу сюда запись песни, чтобы и музыка, и слова сразу зазвучали вместе🔥🎤🎼

Женская жалость

Мимо витрины сегодня иду,
Платье шикарное прям на виду.
Цвет, и размер, и фасон - всё моё.
Но мне не надо. Зачем мне тряпьё…

Вдруг вспоминаю зелёный твой взгляд,
Плечи и стать, и духов аромат.
Сердце внезапно пронзила стрела
Жалости острой. Была не была!

Ты - мой орёл, мой красавец, мой свет!
А у жены даже платьица нет.
Не для себя, для тебя я куплю,
Я ведь забочусь и очень люблю.

Вышла, покупки несу впопыхах.
Платье. И сумка. И серьги в ушах.
Женская доля итак нелегка, -
Правильно нужно жалеть мужика.

dp.
Июль 2023

В пудре сахарной холмы
В парке.
Я иду, закутавшись
В парку.

Клён коралловый ещё.
Стойкий.
Переход времен вокруг.
Стройка.

И ни осень, ни зима.
Стыло.
Сок травы снегами смерть
Скрыла.

И ни радость, ни печаль
Душам.
И не мир, и не война.
Душно.

По воде круги утиной
дрожи.
И сама из двух частей я
Тоже.

dp.
30.10.2023

Погода последние дни медитативная… погружаемся в себя, ноябрь полным ходом.

***
Нивы сжаты, рощи голы,
От воды туман и сырость.
Колесом за сини горы
Солнце тихое скатилось.

Дремлет взрытая дорога.
Ей сегодня примечталось,
Что совсем, совсем немного
Ждать зимы седой осталось.

Ах, и сам я в чаще звонкой
Увидал вчера в тумане:
Рыжий месяц жеребенком
Запрягался в наши сани.🌙🐎

С.А.Есенин

Ждёте снег и зиму?

***
В памяти видит горы он.
Плотный туман молоком
Трогает его голову,
Плечи под пиджаком.

Нить совещанья кружится,
Мир подводя ко сну.
Чем на бумагу - лучше бы
Роспись на целину.

Хижиной ли, лавиной ли,
Чем бы не встретил путь -
Петь бы песнь лебединую!
А не лямку тянуть.

Галстука душит зАворот,
Вдох не пуская внутрь.
А на Эльбрусе к завтраку
Лучшее из всех утр!

Пухлые и искристые
Ждут первых лыж снега,
Шелковые, волнистые
Гладят их облака.

Мысли настырно ползают,
Жизнь изменить клоня!….
Счастье его, что до отпуска
Осталось всего два дня.

dp.
лето 2022

Укладывание

21.30
 - Водички!

21.36
 - Мне жарко…

21.42
 - Про зубы забыла!

21.50
 - Приснится пусть единорог.

21.55
 - Сегодня мы в садике делали мыло, мы мылили целый урок.

22.00
 - Ой, мама, послушай, проверь под кроватью… Все чисто? Там нет никого? Забыть Хэллоуин??!!!

22.07
 - Где мягкий дельфин? Ты что, постирала его?

22.12
 -  Ой, мама, ты помнишь? на детской площадке вчера Маша с куклой была? Такая красивая!.. В клетчатом платье!..

22.13
 - Водички… я не допила…

22.15
 -  Ой, мама, мне надо… Мне в ванную надо… Мне срочно! мне срочно, сейчас!!!

22.25
 -  Я майку надела непередом-задом(((

22.41
 - Ой! чешется! Чее-шее-тсяя глааааз!!!


22.50
 - Чего-то ты мама совсем приуныла, ты спать чтоли хочешь уже? Ложись, я твой зоркий бессменный дозорный! Поспи. Буду настороже.

23.30
Отчаявшись, спит
Утомленная мама
Вполглаза, на кресле большом.
«Дозорный»… уснул
На посту, беспризорный,
Без майки, почти голышом.

dp.
Осень 2023

#стихи

В преддверии очередного похода в Пушкинский вспомнился рассказ Марины Цветаевой о его открытии. «Дамы собирательного возраста» - время идет, а мало что меняется…

Открытие музея

«Белое видение музея на щедрой синеве неба. По сторонам входа двойные ряды лицеистов, от долгого стояния прислонившихся ряд к ряду спинами и тем каждую шеренгу являющих многолико-двуликим — но каким младоликим! — Янусом. Первое при входе — старик в долгополой шубе (май!) «А где тут у вас раздеваются?» — «Пожалуйте, ваше превосходительство».- «А нумера даете? А то шуба-то небось бобровая, как бы при торжестве-то…» Тесть моего отца, древний историк И <ловайский>.
Белое видение лестницы, владычествующей над всем и всеми. У правого крыла — как страж — в нечеловеческий и даже не в божественный: в героический рост — микеланджеловский Давид. Гости, в ожидании государя, разбредаются по залам. Вдруг — звон, грохот, испуг, отскок, серебряные осколки и потоки: это восемнадцатилетний зять моего отца задел поднос с кавказскими водами, побежавшими и засверкавшими, как породившие их источники. Старички, удостоверившись, что не бомба, успокаиваются.
Старики, старики, старики. Ордена, ордена, ордена. Ни лба без рытвин, ни груди без звезды. Мой брат и муж здесь единственно-молодые. Группа молодых великих князей не в счет, ибо это именно группа: мраморный барельеф. Мнится, что сегодня вся старость России притекла сюда на поклон вечной юности Греции. Живой урок истории и философии: вот что время делает с людьми, вот что — с богами. Вот что время делает с человеком, вот что (взгляд на статуи) — с человеком делает искусство. И, последний урок: вот что время делает с человеком, вот что человек делает со временем. Но я об этом, по молодости лет, не думаю, я только чувствую жуть.
Старость, в ее главной примете: обесцвеченность, пересиливает даже удар, по глазам, золота, ибо вся эта старость залита золотом: чем старее, тем золоче, чем дряхлее — тем блистательнее, чем тусклее око — тем ослепительнее грудь. Тоже статуи, но иным. Если великокняжеское юношество статуи по форме: живой мрамор, сановники — статуи по материалу: гипсу Rigidite [1] (русского точного слова нет) старых, полых, заполненных смертной известью костей. Никогда не забуду, как один такой старичок, споткнувшись на лестнице, так и остался лежать, только ворочая головой, пока мой муж, сбежав к нему сверху, осторожно, по настойчиво не поставил его на ноги — как куклу. Сказав «кукла», я назвала дам. Белые, одинаковые, с одинаково-длинными шеями, особенно длинные от высоких, стягивающих горло, воротников, в одинаково-высоких корсетах, с одинаково-высокими «подъездами» причесок, может быть, молодые, может быть, старые, если и молодые, так старые, не старые-пожилые,- какого-то возраста, которого нет в жизни, собирательного возраста, создаваемого днем, местом и туалетом — а может быть, и ровным верхним рассеянным фотографическим стереоскопическим музейным светом… Куклы во всей торжественности, устрашительности и притягательности этой вовсе не детской вещи. Тройная белизна: стен, седин, дам — только фон, только берега этому золотому неустанно ползущему старческому Пактолу галунов и орденов. И еще одно разительное противоречие: между новизной здания — и бесконечной ветхостью зрителя, между нетронутостью полов и бесконечной изношенностью идущих по ним ног. Видения (статуи), привидения (сановники), сновидения (тот живой мраморный цветник) и куклы… Смело скажу, что статуи в тот первый день музейного бытия казались живее людей, не только казались, но — были, ибо каждую из них, с живой заботой отлитую мастером, со всей заботой живой любви собственноручно вынимал из стружек мой отец, каждую, с помощью таких же любящих, приученных к любви простых рук, устанавливал на уготованном ей месте, на каждую, отступив: «Хороша!» Этих же сановников и дам, казалось, никто уже, а может быть, и никто никогда не любил, как и они — никого и ничего… Настоящий музей, во всем холоде этого слова, был не вокруг, а в них, был — они, были — они.

Но стой: что-то живое! Среди общего белого дамского облака совершенно неожиданно и даже невероятно — совершенно отдельная, самостоятельная рябая юбка! Именно юбка, над которой блузка «с напуском». Закоренелая «шестидесятница»? Обедневшая знатная? Нет, богатейшая и консервативнейшая жена консервативнейшего из историков, консерватизм свой распространившая и на сундуки, то есть решившая, вопреки предписанию («дамы в белых городских закрытых»), лишние пять аршин белого фая — сохранить. И в удовлетворении выполненного долга, в зачарованном кругу одиночества своей рябой юбки, еще выше возносит свою тщательно прибранную, надменную, молодую еще головку маркизы с двумя природными accroche-coeur`ami [2]. И так сильно во мне тяготение ко всякому одинокому мужеству, что, отлично зная мутные источники этого, не могу — любуюсь! Но церемониймейстер не любуется. Кидая быстрые и частые взгляды на оскорбляющий его предмет и явно озабоченный, куда бы его и как бы его подальше убрать, он забывает о нем только под наплывом другой заботы: никто не становится в ряд, кроме купеческих старшин с бородами и с медалями, как вошедших — так выстроившихся. «Господа, Mesdames… Их величества сейчас будут… Прошу… Прошу… Дамы — направо, господа — налево…» Но никто его не слушает. Слушают грузного, массивного, с умным лицом, сановника, который с плавными и вескими жестами что-то говорит-одному-для всех (Витте). Старшины глядят на Белого Орла на Нечаеве-Мальцеве, полученного им «за музей». «Господа… Господа… Прошу… Их величества…»
Все мы уже наверху, в том зале, где будет молебен. Красная дорожка для царя, по которой ноги сами не идут. Духовенство в сборе. Ждем. И что-то близится, что-то, должно быть, сейчас будет, потому что на лицах, подобием волны, волнение, в тусклых глазах — трепет, точно от быстро проносимых свеч. «Сейчас будут… Приехали… Идут!.. Идут!..» «И как по мановению жезла» — выражение здесь не только уместное, по незаменимое — сами, само — дамы вправо, мужчины влево, красная дорожка — одна, и ясно, что по ней сейчас пойдет, пройдет…
Бодрым ровным скорым шагом, с добрым радостным выражением больших голубых глаз, вот-вот готовых рассмеяться, и вдруг — взгляд — прямо на меня, в мои. В эту секунду я эти глаза увидела: не просто голубые, а совершенно прозрачные, чистые, льдистые, совершенно детские.
Глубокие plongeon [3] дам, живое и плавное опускание волны.
За государем — ни наследника, ни государыни нет —
Сонм белых девочек… Раз… две… четыре…
Сонм белых девочек? Да нет — в эфире
Сонм белых бабочек? Прелестный сонм
Великих маленьких княжен…
Идут непринужденно и так же быстро, как отец, кивая и улыбаясь направо и налево… Младшие с распущенными волосами, у одной над высокими бровками золотая челка. Все в одинаковых, больших, с изогнутыми полями, мелкодонных белых шляпах, тоже бабочек! вот-вот готовы улететь… За детьми, тоже кивая и тоже улыбаясь, тоже в белом, но не спеша уже, с обаятельной улыбкой на фарфоровом лице государыня Мария Федоровна. Прошли. Наша живая стена распрямляется.
Благослови, владыко!
* * *
Молебен кончен. Вот государь говорит с отцом, и отец, как всегда, чуть склонив голову набок, отвечает. Вот государь, оглянувшись на дочерей, улыбнулся. Улыбнулись оба. Церемониймейстер подводит государыне Марии Федоровне московских дам. Нырок, кивок. Нырок, кивок. В этих нырках что-то подводное. Так водоросли ныряют на дне Китежа… Государь, сопровождаемый отцом, последовал дальше, за ним, как по волшебной дудке Крысолова, галуны, медали, ордена…
Воздух, после молебна, разреженнее. Оборот некоторых голов на статуи. Называют имена богов и богинь… Одобрительные возгласы…
Старая отцова поклонница, обрусевшая итальянка, все время скромно державшаяся в тени,- если можно сказать «тень» о месте, где все свет,- выступив и, с отчаянием великих решений, схватив отца за рукав: «Иван Владимирович, вы должны выйти!» И, как заклинательница, трижды: «Выйти — и встать, выйти и встать, выйти и встать!» И, странно, без малейшего спору, точно не прослышав смысла слов и повинуясь только интонации, мой отец, как в глубоком сне, вышел и встал.

Чуть склонив набок свою небольшую седую круглую голову — как всегда, когда читал или слушал (в эту минуту читал он прошлое, а слушал будущее), явно не видя всех на него глядящих, стоял он у главного входа, один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела. Это было видение совершенного покоя.
* * *
— Папа, а что государь с тобой говорил? — «А скажите, профессор, что за красивая зала, где мы слушали молебен, такая светлая, просторная?» — «Греческий дворик, Ваше Величество».- «А почему он, собственно, греческий, когда все здесь греческое?» Ну, я начинаю объяснять, а государь дочерям: «Марья! Настасья! Идите сюда и слушайте, что говорит профессор!» Тут я ему: — «Помилуйте, Ваше Величество, разве таким козам может быть интересно, что говорит старый профессор?..»
— Папа, а на меня государь посмотрел! — Так на тебя и посмотрел? — Честное слово! — Отец философски: — Все может быть, нужно же куда-нибудь смотреть.- И перенося взгляд с меня на последний портрет матери, где она так похожа на Байрона: — Вот и открыл Музей.
И оглядываясь еще дальше — на другого путеводного женского гения, замыкая назад арку духовной преемственности, со всей силой творческой и старческой благодарности:
— Думала ли красавица, меценатка, европейски-известная умница, воспетая поэтами и прославленная художниками, княгиня Зинаида Волконская, что ее мечту о русском музее скульптуры суждено будет унаследовать сыну бедного сельского священника, который до двенадцати лет и сапогов-то не видал…»

1933 г М.Цветаева

***

Я мечтаю попасть во французский музей -
У полотен Дега очутиться, в Орсе.
Но не так - средь толпы, скомкав в шарик билет,
Пробежаться по залам… - что видел, что нет,-

Я мечтаю о таинстве! В гулкой тиши
Пред закрытием самым вовнутрь поспеши,
Нашурши ты охране известный пароль
И тяжелые двери для нас лишь открой.

Я надену фатиновой пачки бутон,
Окружу мягко шею темнее на тон
Лентой, и, золотистых кудрей мишуру -
На плечах моих россыпь - наверх соберу.

Встань по центру!…Чуть голову вбок наклоня,
Ты в балетных сюжетах узнаешь меня.
Ты увидишь реальность и с нею мираж
В перекличке немой. У полотен дрожа,

Плотный воздух вдруг станет прозрачен и свеж;
Силуэт мой внезапно окажется меж
И внутри всех картин, словно в сонме зеркал,
Множась и отражаясь; засветится зал,

Как ключом от шкатулки резной, отворён
Хрупкой женщиной. И, на меня, как на сон,
Ты глазами художника взглянешь в тот миг,
Будто гения тайну в искусстве постиг.

И пускай нас Москва, суета и снега
После кружат, - навечно тот вечер с Дега
В моей памяти будет сверкать волшебством
Приоткрывшейся сути в шедевре земном.

dp.

#тайнаискусства