Да. Ну вот да. Дяденька Курт стреляет весьма метко, хоть и не Кобейн.

Я часто говорю: если ты пишешь не в стол, то ты пишешь для читателя. "Для себя" тебе не понадобилось бы публиковать твои истории. Если публикуешь — значит, ждёшь, что их кто-то прочтёт.

Отдельно влюблена в то, что сразу после этих абзацев идёт совет найти тему, которая тебе небезразлична. Всё так: если ты говоришь с читателем, то интересно должно быть вам обоим.

Конечно, это база, это очевидно, все это знают. Не все используют)) Я вот далеко не всегда использую, потому что этот дневничок иногда больше монолог на площади, чем что-либо ещё. Люди идут мимо, и кто-то остановится послушать, кто-то прокомментирует, а кто-то скажет "ну и хуета" и выйдет из канала. И мне будет достаточно тех, кто остановился и подарил мне три минуты из своего личного запаса.

И всё же я не декламирую на этой площади то, что не зацепит вообще ни одного человека из проходящих мимо. Смекаешь?)

(Цитата из "Пожалейте читателя: Как писать хорошо" Курта Воннегута)

Представлялась тут кое-где, писала о себе. И чёт сижу мурашусь и хочу делиться, потому что я сначала написала, а потом поняла.

Лучше всего у меня получается слышать людей и направлять их так, чтобы они говорили и задумывались. Чаще всего мы заходим в эти диалоги через темы литературы и редактирования, но я всё больше убеждаюсь, что редактирование надо делегировать. Моя задача — вытащить из людей то, что они хотят сказать, то, что, возможно, хотели бы не говорить, и то, о чём они даже не догадываются. А потом собрать воедино и вернуть им упорядоченное.

Зачем это им?
Да просто чтобы было на кого опереться, пока говоришь.

Мой мудрый папа говорил: "Не продавай людям свои услуги, продавай шею, на которой они могут прокатиться". На моей шее можно с кайфом кататься из пункта "Я не понимаю, как правильно сформулировать мысль" в пункты "О, я дописал эту чертову книгу, пять лет не давалась"; "Представляешь, я защитила диплом!"; "Я нашла свой голос"; "Боги, наконец-то кто-то упорядочил всю эту кашу" и даже "Ты озвучила то, что я думала, но не могла собрать в слова".

Редактор ли я? Пожалуй, всё-таки да. Пожалуй, вот теперь наконец-то да.

Каждый раз, когда мне кажется, что писать не о чем и незачем, потом оказывается, что у меня просто какой-нибудь упадок сил, или простуда, или я забыла вечером уйти с работы и ношу её с собой в голове. И сразу жизнь не шибко интересная, амбиций ноль, общаться хочется только с ближним кругом, и вообще обнять бы кошочку и проспать до апреля.

Ну и ебанько ты, Дымова. Смотри: тебе чуть полегчало, и вот ты здесь, а ещё там, и вот тут немножко, а ещё бонусом вон туда сейчас пойдёшь. Ты как-то реагируй на сигналы организма пораньше, что ли. Авось и не придётся потом оказываться посреди ситуации, где тебе не интересно ничего, кроме легкодоступного дофамина.

Сегодня моя работа выглядит как-то типа

Человек: Вы меня вчера прям зацепили /описывает ситуацию/, я не удержалась и закончила работу
Дымова: Я сознательно вами манипулировала, мне начальник разрешил
Человек: /пауза/ Знаете, вы могли бы сами писать как минимум часть главы о психологии

Ладно, это всё вам не интересно и не нравится. Чо вам интересно?) Давайте поговорим)

Думала: нечего жечь на Самайн, всё ненужное уже сожгла, выбросила, разорвала в клочья.

Думала: ночь темна, но зачем мне фонари, я и так вижу пылающие отпечатки на внутренней стороне век.

Думала: всегда была дымом, коптила небо, стелилась плотным туманом по талой земле.

«Много думаешь», — шептал огонь, разливаясь по венам, прорываясь искрами сквозь зрачки, разгоняя последние ошмётки теней.

Да будет свет.

Годами ненавидела в себе женщину. Злилась, что родилась девочкой, шипела: «Я муж-ж-жик!»

Я должна быть сильной. Я должна справляться. Я должна звенеть воображаемыми тестикулами так громко, чтобы олени Санты обзавидовались. Им, небось, такого звона даже на морозе не добиться. Потому что я — мужик. А они — какие-то олени.

...Когда рядом оказывается не олень, а дракон, как-то потихоньку, незаметно для себя, перестаёшь быть рыцарем и становишься немножко принцессой. Принцессе целуют руки каждое утро, и она млеет, тает и светится.

Звон всё ещё слышится. Это соприкасаются тонкими хрустальными гранями тысячи крошечных кристаллов восторга.

Соционика работает. Если вы в неё не верите — значит, не умеете её применять.

Точно так же работают вообще любые системы самотипирования людей. Да, «само-» — ключевая часть слова. Работают натальные карты, работают знаки зодиака, работают архетипы, работают субличности, слизанные с любимых образов. Если человек вам говорит, что он сэр Джуффин из «Лабиринтов Ехо» — не спорьте и не улыбайтесь снисходительно, он точно сэр Джуффин, он знает, о чём говорит.

Через любую сборную модель, через любой тип личности человек сообщает массу информации о себе. Иногда это «я вот такой». Иногда — «я хотел бы быть вот таким».

Один из экспертов, с которыми я работаю, сегодня сообщил, что его соционический тип личности — Наполеон. А Наполеоны нуждаются во внешнем администрировании, иначе вообще ничего не сделают ни вовремя, ни с опозданием. Это человек мне тоже сообщил, очень радостный, что нашёл причину своего опоздания.

Ну я и поставила человеку ежедневную точку сверки. Каждое утро, начиная с сегодняшнего, я задаю три вопроса.

• Что ты успел сделать за вчера?
• Какой план на сегодня?
• С какими сегодняшними задачами я могу тебе помочь?

Человек рад, благодарен и вписал задачи этого проекта в дневной план. Подозреваю, что впервые за время нашей работы. Мог бы он сам это сделать? Да конечно, мог бы. Но если он принёс мне готовую стратегию на блюдечке, и это прозвучало как невысказанная просьба помочь с организацией — разумеется, я этим воспользуюсь.

В конце концов, я же Гексли. Все Гексли хорошо видят мотивы, которые движут людьми, и умеют находить нужный выход из сложных ситуаций как для себя, так и для других.

Первый маркетинговый урок мне преподнёс узбек Серёжа.

Я училась, наверное, в 7 или 8 классе. В наш небольшой поселок на 5 тыщ человек переехали узбеки — мы с одноклассниками сначала решили, что цыгане, потому что никогда не видели ни тех, ни других. Узбеки начали торговать одеждой, открыли точку на рынке, а потом сняли помещение в здании почты.

Они приехали семьёй. Честно не помню, как звали мать семейства, да и не то чтобы это было очень интересно тринадцатилетним девчонкам. Но у этой матери были два невозможно красивых сына. Черноволосые, черноглазые, угольные брови вразлёт, чуть хитрые полуулыбки, за которыми как будто всегда прятались смешинки, готовые в любой момент пролиться звонким смехом.

Саша и Серёжа, левое и правое крылья ворона, мгновенно собрали очередь из школьниц, которым срочно понадобилось купить хотя бы носки. Но лучше, конечно, тончайший полупрозрачный шарф, чтобы потом в нём красоваться и ловить жгучие взгляды двух не-цыган.

Конечно, я бегала с другими девчонками, чтобы просто посмотреть, а если хватит смелости — то кинуть решительное "Привет". Самые отчаянные позволяли себе "Привет, Серёж". О, как мы их ненавидели и как мы им завидовали!

Всё испортила мать мальчишек. Ничто не ново под луной, но способ она выбрала поистине ужасный.
— Сирожиддин! — позвала эта жестокая женщина. — Сирожиддин, куда сдачу положил?
— Там в столе, онажон, — ответил Серёжа.

Кажется, я даже расплакалась, потому что нельзя, нельзя так обманывать тринадцатилетних девчонок, влюбившихся по уши всем своим огромным наивным сердцем. Но ладно Серёжа, он мне никогда и не нравился. А как же Саша? Сашу как зовут?..

Сашу звали Санжар. Со временем я даже смирилась с этим, потому что имя вообще-то красивое. Но здороваться с ним перестала. Серёжа пожал плечами и сказал, что никто ничего не купит у Сирожиддина, потому что пока имя правильно выговорит — и солнце сядет.

Потом я, конечно, поняла, что дело не в длине и сложности имени. Дело в узнавании и причастности. Саня — свой парень, Сане можно доверять. А вот Санжар и обсчитать может, просто потому что он чужой. И Джек может, и Харуки может, и даже какой-нибудь Войцех. Потому что так устроены люди: проще доверять тому, что тебе знакомо.

Но Серёжам я с тех пор на всякий случай тоже немножко не доверяю.

«Я в твоей ленте, потому что ты любишь выглядеть идеально, а у тебя видны седые корни», — заявила мне только что реклама. И я снова испытала чистую, незамутнённую ненависть.

Седые волосы — это красиво. Седые пряди, сверкающим серебром рассыпанные по тёмному полотну моих волос — это невероятно красиво. Седые корни, от которых макушечка будто сияет и становится чуть невесомее — это волшебно и красиво.

Ещё я не люблю выглядеть идеально, но это совсем другая история. Свою седину я люблю. Я настолько её люблю, что мне даже кажется, будто с ней стало красивее.

Сраные рекламщики опять пытаются нарастить людям сраные комплексы, из каждого утюга вещая, что ни в коем случае нельзя показывать миру естественное развитие твоей биологической оболочки. Ненавижу сраных рекламщиков. (Не путать с нормальными, но их слишком мало.)

Люди, вы красивые! Лучше бы вы выбирали выглядеть живыми, чем идеальными.

В детстве было проще.
— Давай дружить?
— Давай.

И всё, и вот у тебя есть друг. Вы вместе тусите в песочнице, вместе ловите ящериц, чтобы пугать девчонок, рвёте охапку листвы, чтобы расплачиваться за красивые камушки.

Друг приходит под твоё окно, горланит твоё имя, верно ждёт целый час, пока ты доешь противный суп. А Димка выйдет? А скиньте мячик. Потом вы гоняете мячик до темноты, случайно забрасываете в соседний двор, куда строго запрещено ходить, но если за мячиком — то наверняка можно.

В юности было сложнее, но не намного.
— Тоже смотришь аниме?
— Если совсем честно, то не особо. Так, пару штук глянула.
— Всё с тобой понятно. Держи список, вот это обязательно посмотреть. Я потом спрошу.
— Но я...
— А вообще приходи в гости. Вместе посмотрим, я как раз в этом году ещё не пересматривала.

Слово «друг» ещё не звучит, потому что к юности все мы уже обожглись как минимум по одному разу. Но в промежутках между «Тёмным дворецким» и «Тетрадью смерти» вы говорите о том, что её батя снова забухал, а твой не пьёт, но лучше бы пил; о том, как ты вылетела из универа, а она доучилась почти с отличием, но тоже не понимает, зачем; о том, что любовь — не для вас, не о вас и ни о чём, и вы никогда больше не будете таскаться за парнями, они того не стоят.

Слова «друг» для этого как-то мало, слово «сестра» странное и непривычное, и вы останавливаетесь на ироничном «бро» на долгие, долгие годы.

После тридцати сложность выросла в разы. Аниме, конечно, всё ещё работает, но уже не делит так чётко на «свой/чужой». Да и обжигался ты не раз, не два и даже не десять. И больше не хочется.

Друзья у тебя, конечно же, есть. Один-два, изредка чуть больше. Дружба с ними сложилась как-то сама собой, и ты дорожишь ей так сильно, что никогда в этом не признаешься никому из них и даже самому себе. На всякий случай.

Но потом ты встречаешь человека, которому очень хочется просто сказать: «Давай дружить». А дальше что? Что ты ему предложишь? У тебя и мячика-то нет.

Всё, что у тебя есть — твоё глупое огромное сердце, которое ты готов отдать целиком, как и всегда. Бесценное сокровище, которое ничего не стоит. Его очень страшно протягивать на открытых ладонях, вдруг снова разобьётся. Но другого способа нет, да и не было никогда.

Кошка повадилась кряхтеть по утрам. Строго по расписанию, в 7:30 каждого нового дня в квартире раздаётся скрежет, щебет, чириканье и прочие призывные звуки. Кошка смотрит в окно, за которым летом ползали жуки, а сейчас ходят только кожаные в странных шкурках, но на них тоже можно кряхтеть. И избивать хвостом гирлянду, которая славно шуршит по подоконнику.

В 11:00 кошка с чувством выполненного долга идёт дрыхнуть кверху пузом, а я, матерясь, невыспавшаяся и злая, сажусь работать. Хотя если бы встала в 9, как собиралась, то начала бы в 10 бодрая и жизнерадостная. Но кошку не переубедить, нигде не закрыть, не утомить с вечера — за ночь всё равно выспится и пойдёт на окно. Кряхтеть — не мешки ворочать.

Сейчас пытается выспаться перед вечерней пробежкой, потому что в 22:04 по плану сумасшедший тыгыдык. Я уверена, что она понимает цифры на часах. И что в 22:00 по человечьим правилам надо прекратить шуметь. Кожаные засыпают, просыпаются шерстяные.

Включили ей звуки природы на фон, чтобы лучше спалось. Лесные, умиротворяющие, с чириканьем воробьёв, переливами то ли дрозда, то ли скворца, с пересчётом кукушки. Особенно умиротворяет выражение кошкиной морды с очень чётко читающимся «Ну и люди вы, конечно».

А что мы-то. Ты спи, спи.

#архивное
Я лично знакома с одним волшебником — когда-то он усыновил моего папу.

У него даже была всамделишняя борода. Не такая длинная, как у Гендальфа, но в неё вполне можно было вцепиться моими детскими ручонками. А волшебник говорил: «Осторожнее! Я, конечно, не Хоттабыч, но а вдруг трах-тибидохнет?»

Однажды он заявил, что скатерть-самобранка не существует. Но не успела я расстроиться по-настоящему, как он наклонился ко мне, хитро подмигнул и прошептал: «Зато у меня есть ковёр-самобранка. Хочешь проверить?»

О, я очень хотела. И волшебник рассказал мне, что ковёр нужно погладить перед сном и — обязательно вслух — сказать, чего хочешь покушать утром. Ковёр услышит и выполнит, главное — быть с ним вежливой, я же знаю волшебные слова «пожалуйста» и «спасибо». Я сперва не поверила, ведь такие штуки бывают только в сказках. Но вечером прикоснулась к вытканным цветам и шепнула: «Принеси мне апельсин. Пожалуйста».

Я обожала апельсины, но знала, что у нас слишком мало денег, и нельзя просить у мамы или папы дорогие вкусняшки. Но мне так хотелось!..

Сначала я бы просто подержала этот яркий оранжевый мячик в руках. Я бы его долго нюхала, может, даже взяла бы его с собой во двор, погулять. А потом, спустя много-много времени, наконец почистила бы его. И оставила бы кожурки сушиться, чтоб этот запах остался со мной навсегда. И, может быть, по одной дольке отдала бы маме, папе, бабушке и дедушке.

В тот вечер я так и уснула, утыкаясь лбом в ковёр и мечтая об апельсине. А утром, когда я проснулась, на подоконнике рядом с кроватью лежали они. Пять штук. Огромные, круглые, солнечно-оранжевые, невероятно пахучие. Я тут же понеслась к волшебнику, начала взахлёб рассказывать, что — вот, я загадала, и сбылось! А он только улыбался в усы.

Ковёр никогда меня не подводил. За всё моё детство ни единого раза не было, чтобы я что-то попросила и не получила. Но я редко к нему обращалась. Я знала, что нельзя быть жадной и просить больше, чем мне нужно на самом деле. Потому что к жадным людям волшебство не приходит. А я не могла позволить себе потерять сказку.

Мои игрушки тоже были волшебными. По ночам они всегда оживали. Хотя я сама никогда не видела, как это случается. Но по утрам мой волшебник обязательно рассказывал, как сражались мои солдатики, как сеньор Помидор спасал матрёшку и как кот Маркиз угрожал игрушечному королевству.

Мама смеялась и говорила, что это всё глупости. Но я много раз проверяла — игрушки и правда двигались! Каждый вечер я расставляла их по местам, а утром находила кого-то под кроватью, кого-то за шкафом, а раз у сеньора Помидора даже оторвалась нога — вот какая жаркая битва была! Конечно, мы его починили, ведь он был главным рыцарем моего войска.

Как-то я спросила у волшебника, есть ли у него ковёр-самолёт. Он покачал головой. Но я уже знала, что он умеет совершать чудеса, поэтому забралась к нему на колени, крепко обняла и прощебетала: «Наволшебничай, ну пожа-а-алуйста!» И он улыбнулся и сказал: «У меня есть качели-самолёт. Завтра покажу». Ух, как мне не терпелось увидеть! Я даже спать ушла пораньше, чтобы завтра наступило пораньше.

Завтра волшебник показал мне дощечку на двух верёвках, привязанных к ветке старой груши. Он сказал, что это и есть качели-самолёт. И что если сильно-сильно раскачаться, я смогу улететь куда захочу. Но только тогда, когда я буду готова не возвращаться.

А пока можно просто качаться, и если закрыть глаза, то получится увидеть чудесные далёкие края. И я закрывала. И видела, как лечу сквозь облака, а мой волшебник стоит далеко-далеко внизу и машет рукой. Он удаляется, становится всё меньше, а потом совсем исчезает, и впереди возникает Африка.

Потом я открывала глаза и рассказывала ему, что там творится. Там слоны, и обезьяны, и дикие львы, которые позволяли их гладить, и ещё папуасы — я любила это слово и даже одно время так называла папу, думая, что это как «папочка», только «папуас».

По-настоящему я, конечно, так и не улетела. Это удалось только волшебнику. Наверняка он однажды раскачался достаточно сильно. Взрослые называют это «умер», но я-то знаю.

Сегодня нас неожиданно стало больше. Серьёзно, у меня не было плана, у меня нет заготовленного поста-знакомства, поста-интерактива и призыва что-нибудь купить. У меня есть радость от того, что вы здесь. И ещё немножко волнения, но будьте великодушны: не часто у меня бывает столько гостей.

Проходите, располагайтесь. У нас лампово. Подтверждение прикладываю: на фото часы, которые спаял муж, так что ламповость где-то рядом отсчитывает минуты одну за другой.

Я всё же надеюсь потихоньку с вами познакомиться. Привыкла, что всех здесь знаю, — обычно по этой площади ходят одни и те же люди. А люди для меня очень важны. Я говорила об этом здесь, и, в общем-то, это основное, что нужно обо мне знать.

Привет?)

Мне кажется, жизнь должна делиться на отрезки. Не на равные, конечно; достаточно, чтобы они были заметными. Точки между этими отрезками — это события, которые происходят с нами впервые. События, которые мы запоминаем навсегда. События, которые нас формируют.

Первая веха — рождение. Это наш нулевой километр, точка отсчёта, по которой мы меряем себя всю жизнь. Возраст определяет отношение к человеку; ему 12, тебе 76, мне 32, у каждого из нас своё место и своя роль в этом театре чисел.

Пока мы ещё дети, вехи сыпятся каждый день: первая улыбка, первое слово, первый зуб, первый шаг, первая драка с бабушкиным гусем, первый съеденный жук, первый красивый камушек в коллекции, первые разорванные штанишки...

Впрочем, это маленькие отметки на нашем маршруте. У них обычно нет конкретных дат, а если даже мама записывала в специальную тетрадочку «Мы сделали первый шаг», то никто обычно эти даты не отмечает.

Поэтому дальше — больше. Первое сентября. Первый раз в первый класс. Жизнь делится на 9–10–11 равных частей, но главные точки — начало и конец, первый звонок и последний, поступление в школу и выпускной. Даты чёткие и навсегда, как и в колледже, институте, университете, у кого что.

А дальше из важных вех нам остаются только женитьба, рождение детей да выход на пенсию. Кто-то ещё помнит даты, связанные с работой, но будем честны, мы не отмечаем их ежегодно. Максимум — юбилеи и премии за выслугу лет.

И вот в этот момент, когда учился, женился, устроился на работу — жизнь перестаёт создавать новые точки отсчёта и превращается в бесконечный день сурка. Из года в год не меняется ни-че-го. И даже если что-то происходит, оно не становится вехой.

Карьерный рост превращается в линию, точки на которой сливаются друг с другом. Семейная жизнь похожа на синусоиду: то вверх, то вниз, но размеренно и равномерно. И кажется, будто годы летят быстрее, ещё быстрее, несутся вскачь, — им не за что зацепиться, негде притормозить.

Я люблю свою жизнь, но, кажется, качусь по ней, как вагонетка по рельсам, и ни одной станции на пути. Хотела бы я сейчас радостно написать, что знаю выход. Но я его пока не нашла.

В последнее время стало трендом высмеивать миллениалов за их хобби. Мол, кризис среднего возраста, ха-ха.

Ведь нет другой причины начать заниматься чем-либо, кроме учёбы, работы, быта и семьи. Только кризис может подтолкнуть к вязанию, выращиванию помидор, путешествиям и покупке аэрогриля.

Но на самом деле мы не бежим от себя, прячась за хобби. Мы бежим к себе.

К тридцати годам уже почти у всех есть хоть какой-то доход. И можно тратить деньги, пусть небольшие, не только на выживание. Можно купить эпоксидку и залить ей вообще всё. Можно махнуть на Алтай, не выбирая между билетами на самолёт и новым пуховиком, сапогами, парой штанов и варежками на сдачу. Можно купить пылесос, в конце концов, и освободить себе кусочек времени, чтобы сесть и собрать пазл.

То, что время — бесценный ресурс, к тридцати частенько тоже уже понимаешь. И не хочешь тратить его только на работу. Иногда приходится, но ты знаешь, что потом всё равно придётся отдыхать за другим дурацким занятием ради дурацкого ментального здоровья. Иначе выгоришь, и толку потом с тебя.

Лично я плету макраме, леплю алмазную мозаику и занимаюсь прочими рукоделками (реже, чем стоило бы), потому что мелкая моторика вроде как связана с работой мозга. А я боюсь деменции, Альцгеймера и им подобных. И вроде ещё рано бояться, а вроде лучше я сейчас соломки подстелю. О физическом состоянии тушки тоже переживаю, так что, вероятно, сюда вот-вот добавятся и более активные хобби.

Мы стали старше. У нас стало больше возможностей. И больше умения слышать, чего нам всё-таки хочется и что способно сделать нашу жизнь качественно лучше. Кризис ли это? Как-то даже не знаю.

Беда не приходит одна, или Как выжить наедине с котом
#архивное

Чайник надрывался, силясь выплюнуть свисток. Клубы пара затянули кухню, и Аня пробиралась через них, раздвигая руками, поджимая пальцы на ногах и надеясь не угодить мизинцем прямо в коварную ножку стола. Каждый раз так и норовит подвернуться под ноги, мягкие тапочки не спасают — тут, небось, в чугунных ходить надо. Где-то внизу истошно орал кот, то ли подпевая чайнику, то ли возмущаясь, куда катится этот мир. Наконец нащупав плиту, Аня повернула флажок. Свисток ворчливо пофыркал и заткнулся. Кот — нет. Девушка открыла настежь окно, выпуская на улицу туман. В кухне стало светлее.

Вот уж, что называется, день не задался с утра. В условиях нормальной видимости под столом обнаружилась изгрызенная со всех сторон палка колбасы, которую Аня покупала для сегодняшнего вечера. Девушка устало покачала головой, даже не пытаясь отобрать лакомство у довольной пушистой морды. Всё равно уже испортил, не доедать же после него. И выбрасывать жалко. Как только достал из холодильника? И если уже поел, то чего орал, спрашивается.

Причина раскрылась, как только Аня попыталась зайти в туалет. Наполнитель лотка был ровным слоем распределён по всему полу. И девушка от всей души надеялась, что только наполнитель, потому что отмывать полы от результатов кошачьей жизнедеятельности не хотелось. Только не в этот день. Она ведь хотела настроиться на нужный лад, мечтала, как включит музыку и будет готовить ужин, напевая и пританцовывая. Нарежет хризантем, поставит в любимую синюю вазу. Наденет счастливое платье, то самое, нежно-персиковое, достанет из бара бутылку вина… Аня вздохнула и начала уборку. Никакие невоспитанные животные не нарушат её планы.

В течение дня вздыхать пришлось ещё не раз. Ровно в 8:00 позвонила мама с ежедневным вопросом: «Ты завтракала?» Аня, прикрыв телефон ладошкой, откусила кусок яблока, непонятно что забывшего у зеркала в ванной, и честно ответила «да». Вернувшись в спальню, девушка обнаружила, что чулки, которые она искала уже недели две, нашлись. А вместе с ними — пустая бутылка из-под сидра, несколько надкусанных и заплесневевших кусочков хлеба, заколка и пара сторублёвых бумажек.

— Ты откуда всё это выгреб?! — воскликнула Аня.

— Мрняу! — гордо ответил кот, одной лапой заталкивая богатство обратно под диван. И возмущённо икнул, когда девушка совсем не почтительно схватила его за шкирку и выбросила в кухню.

— Нарочно мешаешь? Ещё одна выходка — на улицу полетишь, и до утра обратно не впущу. У меня сегодня сви-да-ни-е, морда ты кошачья!

К вечеру Аня уже убралась в комнате, запекла утку (рукав почему-то порвался, жир вытек из него, пригорел и невыносимо вонял, пришлось снова проветривать), приготовила прекраснейший салатик, соорудила причёску, приподняв волосы наверх и оставив несколько локонов свободно свисать, и была весьма довольна собой. Она открыла шкаф, чтобы достать платье…

— Убью, сволочь меховая!

На персиковой ткани чёрной дырой зияло огромное маслянистое пятно, а по всей остальной одежде на полке тянулись жирные кошачьи следы. Рядом, на боку, лежала открытая жестяная баночка гуталина, оставшегося ещё из бабушкиных запасов. Судя по отпечаткам лап, кот сначала умудрился снять с неё крышку, а потом с чисто кошачьим любопытством проверил гуталин мягкими подушечками — и в ужасе начал счищать его обо всё вокруг, пытаясь избавиться от липкой гадости. Будто специально, чтобы поиздеваться, вся остальная одежда была идеально чистой. Ни одной чёрной точки. Аня опустилась на пол и заплакала. Кот несмело просунул морду в комнату. И именно в этот момент, ужасно фальшивя, запел дверной звонок.

— Уже иду! — крикнула Аня и, наспех утерев слёзы, бросилась открывать.

Окончание в первом комментарии, здесь не уместилось, извините.

Топ-3 моих неожиданных консультаций

Те, кто здесь давно, знают, что так-то я редактор по жизни. Литературный. Те, кто недавно, теперь тоже знают.

Но иногда мне платят за то, чего в списке моих услуг и близко нет.

№3. «Просто посиди со мной, пока я работаю».

Ужасно понимаю этого человека на самом деле, потому что иногда я тоже просто не могу сосредоточиться. Залипнуть в ленту — меньшее из зол, потому что заметное. Но прокрастинация чаще всего прячется очень хитро. И вот я уже перебираю старую обувь, чтобы выбросить ненужную, рисую новую таблицу для списка задач и учу французский. Зачем мне французский? Чёрт его знает, но очень надо прямо сейчас.

Я сидела, конечно, не с палкой над человеком. Пожалуй, я была линзой, помогающей сфокусироваться именно на том, что человеку надо было сделать. Это сработало, кстати.

№2. «Я запуталась, но распутываться не хочу. Можно, я просто поною?»

Я не психолог. У меня нет образования, практики, супервизий и прочего. Именно поэтому ко мне пришёл человек, который не хотел, чтобы его чинили. Человек хотел, чтобы его слушали. И слышали.

А я, так уж сложилось, именно слышать и умею. Советов без запроса не даю, да и в целом к людям в голову не лезу, потому что не имею никакого права работать с мозгами. Но поговорить, как человек с человеком, умею. Иногда задаю вопросы, ответы на которые мне самой кажутся важными. Да и всё, в общем-то.

Интересно, что после нескольких таких разговоров человек распутался. Сам. Хотя мы не закрывали гештальтов и не копались в детских травмах (я не умею такое).

№1. «Меня сейчас разорвёт, если я это никому не расскажу, вот деньги, просто слушай».

Человек принёс мне ворох сплетен, ядрёных таких, мясистых. Он не мог это рассказать ни единому человеку из своего круга общения, потому что там все друг друга знали. А я — человек посторонний, я не узнаю ни одного имени из всех этих историй. И никому рассказывать не пойду. Даже в блог не напишу, хотя иногда сюжеты прям просятся.

Пока что это абсолютное первенство среди всех моих случайных услуг, не вписанных в прайс. Потому что было обалдеть как весело, ещё и человеку полегчало. Всегда бы так.

Мне, честно говоря, даже жаль, что я не могу рассказать подробностей ни одной из этих «консультаций». Конфиденциальность — мой личный принцип, даже если никаких документов о неразглашении никто не подписывал. Но если вам любопытно, как это происходит изнутри — можно приходить на созвоны. Я давно сдалась и не считаю, что должна работать только с текстами. С людьми веселее)

Зашла сказать, что мне очень приятно, когда вы пишете комменты. Особенно вот эти прекрасные огромные развёрнутые, с размышлениями и личными историями. Формат монолога на площади не обязует слушателей давать обратную связь, но тем она ценнее. Всегда греет, когда можно не только вещать в пустоту, но и отойти в сторонку поболтать с интересными людьми.
❤️‍🔥

Ещё и двух недель не прошло с момента, как я переименовала этот канал. Мне жаль, что тем, кто со мной давно, некомфортно от смены привычного названия, аватарки и отчасти формата постов. Я надеюсь, что привыкание к новому оформлению не будет слишком тяжёлым. Внутри него всё ещё я.

Это было максимально спонтанное решение. И максимально правильное. Сейчас попробую объяснить.

Раньше канал назывался "Дымовские хаотики". Дымова — это я. Она же Дым, Дымка, Дымище и прочие производные. Эта фамилия несколько лет была моим псевдонимом, а потом осталась милым сердцу прозвищем, но ушла из работы и творчества. Сейчас я с глубинным трепетом ношу фамилию мужа, и... Не нашла слов, чтобы описать, почему это важно. Это важно. Аргументы не имеют значения. Дымова осталась частью меня, сегментом, который из меня нельзя вырезать, но который не является полностью мной.

Теперь к хаотикам. Изначально я называла так обрывки мыслей, случайные записи, незаконченные идеи, наблюдения без художественной обработки, и прочая, и прочая, и прочая. И канал в моей собственной голове ассоциировался с верхним ящиком рабочего стола, где иногда пытаешься наводить порядок, но потом всё равно закидываешь туда всякую мелочёвку не глядя. Со временем там нарастает срач, в который не очень хочется заглядывать. Хотя изначально я очень любила это уютное гнёздышко.

Но я не хочу, чтобы этот канал стал свалкой.

Вместо того, чтобы писать обрывки и сбрасывать их сюда, я захотела выйти на площадь. И начать говорить. Я хочу, чтобы меня слышали, потому что — да, да, чёрт возьми, мне нужно чужое внимание. Я им заряжаюсь. И не собираюсь от него отказываться.

Мне очень нравится образ, который при этом создаётся в моей голове. Площадь всегда разная. Иногда вечерняя, в свете фонарей, уютная, тихая. По ней неспешно прогуливаются люди, поодиночке, парами, изредка группками. Никаких толп и беготни. И я говорю проникновенно, почти шёпотом, который услышат лишь те, кто прислушается.

А иногда это яркая дневная площадь, на которой разворачивается ярмарка. Шумная, суетливая, праздничная и цветная. Я выкрикиваю фразы, но до людей доносятся только отдельные слова, и этого — достаточно, потому что каждый возьмёт ровно столько, сколько может унести.

Мне... хорошо на этой площади. Здесь неважно, кто я и как меня зовут. Случайным прохожим этого знать и не нужно. Постоянные слушатели уже выяснили обо мне всё, что хотели, и я тоже узнаю их лица среди толпы и радостно им киваю. Но личность не главное. Главное — захочется ли конкретно тебе слушать эту личность.