Когда мне хуёво, я об этом пишу, потому что так становится легче.

Когда мне хорошо, то чего там писать, и так всё заебись.

Люди запоминают меня как человека, у которого то всё хуёво, то никак. В промежутках фоточки кошки и немного просмотренных фильмов.

Я больше, чем тебе кажется, но кто мне поверит?

Мои ровесники: давно завели детей
Мы с драконом: завели бамбук

Отчаянные времена требуют отчаянных мер

Он абсолютно точно учится у людей. Накосячил. Попросила его ещё раз проверить ответ и найти косяки. Нашел по одному косяку на каждый кусок работы. Спросила, почему ровно по одному, а не все ошибки. И он такой — ну, я делал вид, что всё под контролем.

Ну, я.

Да. Ну вот да. Дяденька Курт стреляет весьма метко, хоть и не Кобейн.

Я часто говорю: если ты пишешь не в стол, то ты пишешь для читателя. "Для себя" тебе не понадобилось бы публиковать твои истории. Если публикуешь — значит, ждёшь, что их кто-то прочтёт.

Отдельно влюблена в то, что сразу после этих абзацев идёт совет найти тему, которая тебе небезразлична. Всё так: если ты говоришь с читателем, то интересно должно быть вам обоим.

Конечно, это база, это очевидно, все это знают. Не все используют)) Я вот далеко не всегда использую, потому что этот дневничок иногда больше монолог на площади, чем что-либо ещё. Люди идут мимо, и кто-то остановится послушать, кто-то прокомментирует, а кто-то скажет "ну и хуета" и выйдет из канала. И мне будет достаточно тех, кто остановился и подарил мне три минуты из своего личного запаса.

И всё же я не декламирую на этой площади то, что не зацепит вообще ни одного человека из проходящих мимо. Смекаешь?)

(Цитата из "Пожалейте читателя: Как писать хорошо" Курта Воннегута)

Представлялась тут кое-где, писала о себе. И чёт сижу мурашусь и хочу делиться, потому что я сначала написала, а потом поняла.

Лучше всего у меня получается слышать людей и направлять их так, чтобы они говорили и задумывались. Чаще всего мы заходим в эти диалоги через темы литературы и редактирования, но я всё больше убеждаюсь, что редактирование надо делегировать. Моя задача — вытащить из людей то, что они хотят сказать, то, что, возможно, хотели бы не говорить, и то, о чём они даже не догадываются. А потом собрать воедино и вернуть им упорядоченное.

Зачем это им?
Да просто чтобы было на кого опереться, пока говоришь.

Мой мудрый папа говорил: "Не продавай людям свои услуги, продавай шею, на которой они могут прокатиться". На моей шее можно с кайфом кататься из пункта "Я не понимаю, как правильно сформулировать мысль" в пункты "О, я дописал эту чертову книгу, пять лет не давалась"; "Представляешь, я защитила диплом!"; "Я нашла свой голос"; "Боги, наконец-то кто-то упорядочил всю эту кашу" и даже "Ты озвучила то, что я думала, но не могла собрать в слова".

Редактор ли я? Пожалуй, всё-таки да. Пожалуй, вот теперь наконец-то да.

Каждый раз, когда мне кажется, что писать не о чем и незачем, потом оказывается, что у меня просто какой-нибудь упадок сил, или простуда, или я забыла вечером уйти с работы и ношу её с собой в голове. И сразу жизнь не шибко интересная, амбиций ноль, общаться хочется только с ближним кругом, и вообще обнять бы кошочку и проспать до апреля.

Ну и ебанько ты, Дымова. Смотри: тебе чуть полегчало, и вот ты здесь, а ещё там, и вот тут немножко, а ещё бонусом вон туда сейчас пойдёшь. Ты как-то реагируй на сигналы организма пораньше, что ли. Авось и не придётся потом оказываться посреди ситуации, где тебе не интересно ничего, кроме легкодоступного дофамина.

Сегодня моя работа выглядит как-то типа

Человек: Вы меня вчера прям зацепили /описывает ситуацию/, я не удержалась и закончила работу
Дымова: Я сознательно вами манипулировала, мне начальник разрешил
Человек: /пауза/ Знаете, вы могли бы сами писать как минимум часть главы о психологии

Ладно, это всё вам не интересно и не нравится. Чо вам интересно?) Давайте поговорим)

Думала: нечего жечь на Самайн, всё ненужное уже сожгла, выбросила, разорвала в клочья.

Думала: ночь темна, но зачем мне фонари, я и так вижу пылающие отпечатки на внутренней стороне век.

Думала: всегда была дымом, коптила небо, стелилась плотным туманом по талой земле.

«Много думаешь», — шептал огонь, разливаясь по венам, прорываясь искрами сквозь зрачки, разгоняя последние ошмётки теней.

Да будет свет.

Годами ненавидела в себе женщину. Злилась, что родилась девочкой, шипела: «Я муж-ж-жик!»

Я должна быть сильной. Я должна справляться. Я должна звенеть воображаемыми тестикулами так громко, чтобы олени Санты обзавидовались. Им, небось, такого звона даже на морозе не добиться. Потому что я — мужик. А они — какие-то олени.

...Когда рядом оказывается не олень, а дракон, как-то потихоньку, незаметно для себя, перестаёшь быть рыцарем и становишься немножко принцессой. Принцессе целуют руки каждое утро, и она млеет, тает и светится.

Звон всё ещё слышится. Это соприкасаются тонкими хрустальными гранями тысячи крошечных кристаллов восторга.

Соционика работает. Если вы в неё не верите — значит, не умеете её применять.

Точно так же работают вообще любые системы самотипирования людей. Да, «само-» — ключевая часть слова. Работают натальные карты, работают знаки зодиака, работают архетипы, работают субличности, слизанные с любимых образов. Если человек вам говорит, что он сэр Джуффин из «Лабиринтов Ехо» — не спорьте и не улыбайтесь снисходительно, он точно сэр Джуффин, он знает, о чём говорит.

Через любую сборную модель, через любой тип личности человек сообщает массу информации о себе. Иногда это «я вот такой». Иногда — «я хотел бы быть вот таким».

Один из экспертов, с которыми я работаю, сегодня сообщил, что его соционический тип личности — Наполеон. А Наполеоны нуждаются во внешнем администрировании, иначе вообще ничего не сделают ни вовремя, ни с опозданием. Это человек мне тоже сообщил, очень радостный, что нашёл причину своего опоздания.

Ну я и поставила человеку ежедневную точку сверки. Каждое утро, начиная с сегодняшнего, я задаю три вопроса.

• Что ты успел сделать за вчера?
• Какой план на сегодня?
• С какими сегодняшними задачами я могу тебе помочь?

Человек рад, благодарен и вписал задачи этого проекта в дневной план. Подозреваю, что впервые за время нашей работы. Мог бы он сам это сделать? Да конечно, мог бы. Но если он принёс мне готовую стратегию на блюдечке, и это прозвучало как невысказанная просьба помочь с организацией — разумеется, я этим воспользуюсь.

В конце концов, я же Гексли. Все Гексли хорошо видят мотивы, которые движут людьми, и умеют находить нужный выход из сложных ситуаций как для себя, так и для других.

Первый маркетинговый урок мне преподнёс узбек Серёжа.

Я училась, наверное, в 7 или 8 классе. В наш небольшой поселок на 5 тыщ человек переехали узбеки — мы с одноклассниками сначала решили, что цыгане, потому что никогда не видели ни тех, ни других. Узбеки начали торговать одеждой, открыли точку на рынке, а потом сняли помещение в здании почты.

Они приехали семьёй. Честно не помню, как звали мать семейства, да и не то чтобы это было очень интересно тринадцатилетним девчонкам. Но у этой матери были два невозможно красивых сына. Черноволосые, черноглазые, угольные брови вразлёт, чуть хитрые полуулыбки, за которыми как будто всегда прятались смешинки, готовые в любой момент пролиться звонким смехом.

Саша и Серёжа, левое и правое крылья ворона, мгновенно собрали очередь из школьниц, которым срочно понадобилось купить хотя бы носки. Но лучше, конечно, тончайший полупрозрачный шарф, чтобы потом в нём красоваться и ловить жгучие взгляды двух не-цыган.

Конечно, я бегала с другими девчонками, чтобы просто посмотреть, а если хватит смелости — то кинуть решительное "Привет". Самые отчаянные позволяли себе "Привет, Серёж". О, как мы их ненавидели и как мы им завидовали!

Всё испортила мать мальчишек. Ничто не ново под луной, но способ она выбрала поистине ужасный.
— Сирожиддин! — позвала эта жестокая женщина. — Сирожиддин, куда сдачу положил?
— Там в столе, онажон, — ответил Серёжа.

Кажется, я даже расплакалась, потому что нельзя, нельзя так обманывать тринадцатилетних девчонок, влюбившихся по уши всем своим огромным наивным сердцем. Но ладно Серёжа, он мне никогда и не нравился. А как же Саша? Сашу как зовут?..

Сашу звали Санжар. Со временем я даже смирилась с этим, потому что имя вообще-то красивое. Но здороваться с ним перестала. Серёжа пожал плечами и сказал, что никто ничего не купит у Сирожиддина, потому что пока имя правильно выговорит — и солнце сядет.

Потом я, конечно, поняла, что дело не в длине и сложности имени. Дело в узнавании и причастности. Саня — свой парень, Сане можно доверять. А вот Санжар и обсчитать может, просто потому что он чужой. И Джек может, и Харуки может, и даже какой-нибудь Войцех. Потому что так устроены люди: проще доверять тому, что тебе знакомо.

Но Серёжам я с тех пор на всякий случай тоже немножко не доверяю.

«Я в твоей ленте, потому что ты любишь выглядеть идеально, а у тебя видны седые корни», — заявила мне только что реклама. И я снова испытала чистую, незамутнённую ненависть.

Седые волосы — это красиво. Седые пряди, сверкающим серебром рассыпанные по тёмному полотну моих волос — это невероятно красиво. Седые корни, от которых макушечка будто сияет и становится чуть невесомее — это волшебно и красиво.

Ещё я не люблю выглядеть идеально, но это совсем другая история. Свою седину я люблю. Я настолько её люблю, что мне даже кажется, будто с ней стало красивее.

Сраные рекламщики опять пытаются нарастить людям сраные комплексы, из каждого утюга вещая, что ни в коем случае нельзя показывать миру естественное развитие твоей биологической оболочки. Ненавижу сраных рекламщиков. (Не путать с нормальными, но их слишком мало.)

Люди, вы красивые! Лучше бы вы выбирали выглядеть живыми, чем идеальными.

В детстве было проще.
— Давай дружить?
— Давай.

И всё, и вот у тебя есть друг. Вы вместе тусите в песочнице, вместе ловите ящериц, чтобы пугать девчонок, рвёте охапку листвы, чтобы расплачиваться за красивые камушки.

Друг приходит под твоё окно, горланит твоё имя, верно ждёт целый час, пока ты доешь противный суп. А Димка выйдет? А скиньте мячик. Потом вы гоняете мячик до темноты, случайно забрасываете в соседний двор, куда строго запрещено ходить, но если за мячиком — то наверняка можно.

В юности было сложнее, но не намного.
— Тоже смотришь аниме?
— Если совсем честно, то не особо. Так, пару штук глянула.
— Всё с тобой понятно. Держи список, вот это обязательно посмотреть. Я потом спрошу.
— Но я...
— А вообще приходи в гости. Вместе посмотрим, я как раз в этом году ещё не пересматривала.

Слово «друг» ещё не звучит, потому что к юности все мы уже обожглись как минимум по одному разу. Но в промежутках между «Тёмным дворецким» и «Тетрадью смерти» вы говорите о том, что её батя снова забухал, а твой не пьёт, но лучше бы пил; о том, как ты вылетела из универа, а она доучилась почти с отличием, но тоже не понимает, зачем; о том, что любовь — не для вас, не о вас и ни о чём, и вы никогда больше не будете таскаться за парнями, они того не стоят.

Слова «друг» для этого как-то мало, слово «сестра» странное и непривычное, и вы останавливаетесь на ироничном «бро» на долгие, долгие годы.

После тридцати сложность выросла в разы. Аниме, конечно, всё ещё работает, но уже не делит так чётко на «свой/чужой». Да и обжигался ты не раз, не два и даже не десять. И больше не хочется.

Друзья у тебя, конечно же, есть. Один-два, изредка чуть больше. Дружба с ними сложилась как-то сама собой, и ты дорожишь ей так сильно, что никогда в этом не признаешься никому из них и даже самому себе. На всякий случай.

Но потом ты встречаешь человека, которому очень хочется просто сказать: «Давай дружить». А дальше что? Что ты ему предложишь? У тебя и мячика-то нет.

Всё, что у тебя есть — твоё глупое огромное сердце, которое ты готов отдать целиком, как и всегда. Бесценное сокровище, которое ничего не стоит. Его очень страшно протягивать на открытых ладонях, вдруг снова разобьётся. Но другого способа нет, да и не было никогда.

Кошка повадилась кряхтеть по утрам. Строго по расписанию, в 7:30 каждого нового дня в квартире раздаётся скрежет, щебет, чириканье и прочие призывные звуки. Кошка смотрит в окно, за которым летом ползали жуки, а сейчас ходят только кожаные в странных шкурках, но на них тоже можно кряхтеть. И избивать хвостом гирлянду, которая славно шуршит по подоконнику.

В 11:00 кошка с чувством выполненного долга идёт дрыхнуть кверху пузом, а я, матерясь, невыспавшаяся и злая, сажусь работать. Хотя если бы встала в 9, как собиралась, то начала бы в 10 бодрая и жизнерадостная. Но кошку не переубедить, нигде не закрыть, не утомить с вечера — за ночь всё равно выспится и пойдёт на окно. Кряхтеть — не мешки ворочать.

Сейчас пытается выспаться перед вечерней пробежкой, потому что в 22:04 по плану сумасшедший тыгыдык. Я уверена, что она понимает цифры на часах. И что в 22:00 по человечьим правилам надо прекратить шуметь. Кожаные засыпают, просыпаются шерстяные.

Включили ей звуки природы на фон, чтобы лучше спалось. Лесные, умиротворяющие, с чириканьем воробьёв, переливами то ли дрозда, то ли скворца, с пересчётом кукушки. Особенно умиротворяет выражение кошкиной морды с очень чётко читающимся «Ну и люди вы, конечно».

А что мы-то. Ты спи, спи.

#архивное
Я лично знакома с одним волшебником — когда-то он усыновил моего папу.

У него даже была всамделишняя борода. Не такая длинная, как у Гендальфа, но в неё вполне можно было вцепиться моими детскими ручонками. А волшебник говорил: «Осторожнее! Я, конечно, не Хоттабыч, но а вдруг трах-тибидохнет?»

Однажды он заявил, что скатерть-самобранка не существует. Но не успела я расстроиться по-настоящему, как он наклонился ко мне, хитро подмигнул и прошептал: «Зато у меня есть ковёр-самобранка. Хочешь проверить?»

О, я очень хотела. И волшебник рассказал мне, что ковёр нужно погладить перед сном и — обязательно вслух — сказать, чего хочешь покушать утром. Ковёр услышит и выполнит, главное — быть с ним вежливой, я же знаю волшебные слова «пожалуйста» и «спасибо». Я сперва не поверила, ведь такие штуки бывают только в сказках. Но вечером прикоснулась к вытканным цветам и шепнула: «Принеси мне апельсин. Пожалуйста».

Я обожала апельсины, но знала, что у нас слишком мало денег, и нельзя просить у мамы или папы дорогие вкусняшки. Но мне так хотелось!..

Сначала я бы просто подержала этот яркий оранжевый мячик в руках. Я бы его долго нюхала, может, даже взяла бы его с собой во двор, погулять. А потом, спустя много-много времени, наконец почистила бы его. И оставила бы кожурки сушиться, чтоб этот запах остался со мной навсегда. И, может быть, по одной дольке отдала бы маме, папе, бабушке и дедушке.

В тот вечер я так и уснула, утыкаясь лбом в ковёр и мечтая об апельсине. А утром, когда я проснулась, на подоконнике рядом с кроватью лежали они. Пять штук. Огромные, круглые, солнечно-оранжевые, невероятно пахучие. Я тут же понеслась к волшебнику, начала взахлёб рассказывать, что — вот, я загадала, и сбылось! А он только улыбался в усы.

Ковёр никогда меня не подводил. За всё моё детство ни единого раза не было, чтобы я что-то попросила и не получила. Но я редко к нему обращалась. Я знала, что нельзя быть жадной и просить больше, чем мне нужно на самом деле. Потому что к жадным людям волшебство не приходит. А я не могла позволить себе потерять сказку.

Мои игрушки тоже были волшебными. По ночам они всегда оживали. Хотя я сама никогда не видела, как это случается. Но по утрам мой волшебник обязательно рассказывал, как сражались мои солдатики, как сеньор Помидор спасал матрёшку и как кот Маркиз угрожал игрушечному королевству.

Мама смеялась и говорила, что это всё глупости. Но я много раз проверяла — игрушки и правда двигались! Каждый вечер я расставляла их по местам, а утром находила кого-то под кроватью, кого-то за шкафом, а раз у сеньора Помидора даже оторвалась нога — вот какая жаркая битва была! Конечно, мы его починили, ведь он был главным рыцарем моего войска.

Как-то я спросила у волшебника, есть ли у него ковёр-самолёт. Он покачал головой. Но я уже знала, что он умеет совершать чудеса, поэтому забралась к нему на колени, крепко обняла и прощебетала: «Наволшебничай, ну пожа-а-алуйста!» И он улыбнулся и сказал: «У меня есть качели-самолёт. Завтра покажу». Ух, как мне не терпелось увидеть! Я даже спать ушла пораньше, чтобы завтра наступило пораньше.

Завтра волшебник показал мне дощечку на двух верёвках, привязанных к ветке старой груши. Он сказал, что это и есть качели-самолёт. И что если сильно-сильно раскачаться, я смогу улететь куда захочу. Но только тогда, когда я буду готова не возвращаться.

А пока можно просто качаться, и если закрыть глаза, то получится увидеть чудесные далёкие края. И я закрывала. И видела, как лечу сквозь облака, а мой волшебник стоит далеко-далеко внизу и машет рукой. Он удаляется, становится всё меньше, а потом совсем исчезает, и впереди возникает Африка.

Потом я открывала глаза и рассказывала ему, что там творится. Там слоны, и обезьяны, и дикие львы, которые позволяли их гладить, и ещё папуасы — я любила это слово и даже одно время так называла папу, думая, что это как «папочка», только «папуас».

По-настоящему я, конечно, так и не улетела. Это удалось только волшебнику. Наверняка он однажды раскачался достаточно сильно. Взрослые называют это «умер», но я-то знаю.