Замоскворечье, как в романе Бориса Пильняка, легло в этот вечер блюдцем. В Рихтере разом проклюнулись шафран и подснежники. Я пришла в галерею сцена/szena посмотреть на Сашу Куприянова и его метод постпродакшена. Художник впечатывает фото в ‘крапивную’ ткань, технически процесс чем-то похож на реставрационную практику перевода с одной живописной основы на другую (чаще с дерева на холст), распространенную в Петербурге в XIX веке. Стоп-кадры из фильмов, ‘Менины’ Веласкеса из Википедии, Кейт и балет — история искусств и массовая культура слиплись, слились в поцелуе. Цепляю взглядом по пути к метро кружевную решетку особняка Демидовых. У нас у всех в руках ключ от не освоенной территории.

Ребята, включите дежурку! — помогает мне сфотографировать фрески при свете софитов девушка из команды спектакля ‘Помпеи’ в пространстве ‘Внутри’. В другом театре на сцену не пролезешь. Савва Савельев поставил пьесу-мистерию, в которой помимо эпох местами стремительно меняются известные и не очень люди — в поисках любви. Писатель Горький и вождь Ленин, продюсеры телесериалов, дочь римского сенатора, поэты и курьеры. Самое сложное — оказаться на стыке (и когда ты не ты, и время не твое). А я, в чьей песне я? — вопрошает Горький-Савельев у воображаемого барьера. Ирина Старшенбаум великолепно владеет гекзаметром, Павел Табаков отважно поет (вся музыка Павла Артемьева), меняются как в последнем показе Prada слоеные образы героев: сцена крошечная, поэтому первый лук с шубами самый объемный, а дальше одежду уже только снимают. В финале трио вопрошающих сидит у очага будто взятого из сказки про Пиноккио: за ним еще один временной и языковой палимпсест, который что-то обещает, куда-то манит.

В северо-западной Беларуси окончательный поворот к лету — это когда закатное солнце щедро разливает на деревья по берегам Двины ярко-розовую терракоту. Когда во дворах слышно, как глухо и ритмично выбивают плетеной хлопушкой ковер. Ну и конечно, когда по всему городу густо пахнет свежеиспеченным хлебом: зайдешь в магазин и как в детстве хочется по-хулигански потрогать булочный бочок. До дома такие буханки ‘со шпильки’ не доживают, половину по привычке съедают на ходу.

Фиолетовая пудра, в ней ты и я: Михаил Ларионов и Наталия Гончарова до 1910 в основном работали пастелью. Сотворчество гениев на этапе становления показано на камерной выставке в Пушкинском музее. Это первый проект нового директора Екатерины Проничевой, которая, как Ларионов на картоне, до этого в реальности поднимала линию горизонта культуры Владимиро-Суздальских земель. Светоносная симфония супругов хорошо раскрылась в одном единственном зале. Балансировка между академической системой и песенкой авангарда, которую они уже слышали из будущего, тоже ощущается. Вот и гид спрашивает, указывая на пейзаж Михаила: Вы видите здесь купальщиц? А они есть! Ларионов говорил Гончаровой: ваши глаза заточены не на форму, а на цвет. Она отвечала: я — это все, что я увидела. Тирасполь стал его Таити. А она воспевала в своих пастелях полотняный завод, угол церкви, стену дома в Трехпрудном. И мы прекрасно знаем, каким блестящим Парижем все потом закончилось. Экспозиция из разряда ‘мал золотник, да дорог’. С почином!