Близкие знают, что мой guilty pleasure — чтение бумажных газет. В Москве доставляют отовсюду с хлебом, в хороших отелях гладят утюгом к завтраку. Нерегулярное периодическое издание ‘Люди любят’ — теплая и простая штука для тех, кому нравятся лучшие в мире банальности: здоровая семья, уютный дом, любопытство к каждому дню жизни. Здесь будут цитаты из ‘Лета Господня’ Шмелева, послание к Коринфянам, моя роскошная подруга Карина Цомаева на обложке (и внутри с честным и глубоким интервью) и мой текст про те книги, которые помогут не прозевать свою дорожку. В эпоху, когда за главную валюту человека — энергию — идет нескончаемая борьба политиков, экономистов и соцсетей, гораздо полезнее ‘ковать’ свое крепкое алмазное нутро самому. Чтением хорошей литературы в том числе.

Никто не в силах отменить весну. Невозможно упразднить желание человека видеть рядом человека. И не получится сделать цветное черно-белым. В галерее Alina Pinsky броуновское движение разнокалиберной публики: представляют персональную экспозицию Тима Парщикова, который исследует палитру пиратского города Венеции и его островов. Все эти потертости, отслаивания и шероховатости на крепком соленом ветру лагуны оказываются отнюдь не чужими высокому московскому горизонту. Да, свет у нас несколько другого объема и интенсивности, но жмуриться от нестерпимо яркого солнца здесь тоже умеют. И как никогда прежде умеют шутить над пробелом мобильной связи: в ее отсутствие все свидания теперь назначаются как встарь — в галерее, булочной и у подъезда.

Дерзкий, резкий, страстный Шостакович в МАМТе: на сцену возвращают ‘Леди Макбет Мценского уезда’ — одну из главных русских опер ХХ века, в самой первой редакции. Александр Титель и Фёдор Леднёв проделали колоссальную работу. Это сложный и быстрый ритм, кан-кан, галоп, драма, феерия и гротеск — опера не простая для восприятия, но такая красивая, если произвести усилие и дать себе почувствовать музыку. Что любопытно, некоторые артисты ‘Стасика’ заняты в тех же ролях у Василия Бархатова в La Scala и у Барри Коски в Komische Oper Berlin. Голоса выдающиеся, оркестр размещен даже в ложах, а Квартальный и вовсе поет свою партию в первом ряду. От всего веет добротностью и точностью: минимализм оправдан и уместен. Основа сценографии — разжимающиеся духовные скрепы: деревянные балки, которые служат то бревнами избы, то верстовыми столбами на каторге. Грехопадение главных героев насаживают на ощетинившиеся смычки, выползающие из оркестровой ямы на два метра вверх. Страсти кипят отчаянные. Отбили ладони.

Замоскворечье, как в романе Бориса Пильняка, легло в этот вечер блюдцем. В Рихтере разом проклюнулись шафран и подснежники. Я пришла в галерею сцена/szena посмотреть на Сашу Куприянова и его метод постпродакшена. Художник впечатывает фото в ‘крапивную’ ткань, технически процесс чем-то похож на реставрационную практику перевода с одной живописной основы на другую (чаще с дерева на холст), распространенную в Петербурге в XIX веке. Стоп-кадры из фильмов, ‘Менины’ Веласкеса из Википедии, Кейт и балет — история искусств и массовая культура слиплись, слились в поцелуе. Цепляю взглядом по пути к метро кружевную решетку особняка Демидовых. У нас у всех в руках ключ от не освоенной территории.

Ребята, включите дежурку! — помогает мне сфотографировать фрески при свете софитов девушка из команды спектакля ‘Помпеи’ в пространстве ‘Внутри’. В другом театре на сцену не пролезешь. Савва Савельев поставил пьесу-мистерию, в которой помимо эпох местами стремительно меняются известные и не очень люди — в поисках любви. Писатель Горький и вождь Ленин, продюсеры телесериалов, дочь римского сенатора, поэты и курьеры. Самое сложное — оказаться на стыке (и когда ты не ты, и время не твое). А я, в чьей песне я? — вопрошает Горький-Савельев у воображаемого барьера. Ирина Старшенбаум великолепно владеет гекзаметром, Павел Табаков отважно поет (вся музыка Павла Артемьева), меняются как в последнем показе Prada слоеные образы героев: сцена крошечная, поэтому первый лук с шубами самый объемный, а дальше одежду уже только снимают. В финале трио вопрошающих сидит у очага будто взятого из сказки про Пиноккио: за ним еще один временной и языковой палимпсест, который что-то обещает, куда-то манит.