На скоростном шоссе Ереван-Севан стоит статуя Аршалуйс (Заря!) известного скульптора Ары Арутюняна — это его эпическая Мать Армения крестообразно встречает и благословляет всех в столице. Изваяние 1963 года стало всемирно известным после того, как фотограф Норман Паркинсон по заданию британского Vogue высадился в СССР, доехал до Армении и заставил юную Джерри Холл забраться на постамент. Парадоксально, но почти все, что творил Арутюнян в течение жизни, имело былинный масштаб и отличалось при этом изяществом. В двухуровневом пространстве его мастерской очень гармонично уживаются макеты популярных статуй, эскизы камерных изваяний, барельефы для театра Сандукяна, кубистические эксперименты. ‘Мастерская скульптора — это всегда суровое место. Это не про живопись и паркет, — говорит внук скульптора, тоже Ара. Монументальность и элегантность — два ключевых понятия, которые легко уловить в почерке шестидесятника. И все у него поет в своем особом ритме, играет в причудливые декорации жизни.

Близкие знают, что мой guilty pleasure — чтение бумажных газет. В Москве доставляют отовсюду с хлебом, в хороших отелях гладят утюгом к завтраку. Нерегулярное периодическое издание ‘Люди любят’ — теплая и простая штука для тех, кому нравятся лучшие в мире банальности: здоровая семья, уютный дом, любопытство к каждому дню жизни. Здесь будут цитаты из ‘Лета Господня’ Шмелева, послание к Коринфянам, моя роскошная подруга Карина Цомаева на обложке (и внутри с честным и глубоким интервью) и мой текст про те книги, которые помогут не прозевать свою дорожку. В эпоху, когда за главную валюту человека — энергию — идет нескончаемая борьба политиков, экономистов и соцсетей, гораздо полезнее ‘ковать’ свое крепкое алмазное нутро самому. Чтением хорошей литературы в том числе.

Никто не в силах отменить весну. Невозможно упразднить желание человека видеть рядом человека. И не получится сделать цветное черно-белым. В галерее Alina Pinsky броуновское движение разнокалиберной публики: представляют персональную экспозицию Тима Парщикова, который исследует палитру пиратского города Венеции и его островов. Все эти потертости, отслаивания и шероховатости на крепком соленом ветру лагуны оказываются отнюдь не чужими высокому московскому горизонту. Да, свет у нас несколько другого объема и интенсивности, но жмуриться от нестерпимо яркого солнца здесь тоже умеют. И как никогда прежде умеют шутить над пробелом мобильной связи: в ее отсутствие все свидания теперь назначаются как встарь — в галерее, булочной и у подъезда.

Дерзкий, резкий, страстный Шостакович в МАМТе: на сцену возвращают ‘Леди Макбет Мценского уезда’ — одну из главных русских опер ХХ века, в самой первой редакции. Александр Титель и Фёдор Леднёв проделали колоссальную работу. Это сложный и быстрый ритм, кан-кан, галоп, драма, феерия и гротеск — опера не простая для восприятия, но такая красивая, если произвести усилие и дать себе почувствовать музыку. Что любопытно, некоторые артисты ‘Стасика’ заняты в тех же ролях у Василия Бархатова в La Scala и у Барри Коски в Komische Oper Berlin. Голоса выдающиеся, оркестр размещен даже в ложах, а Квартальный и вовсе поет свою партию в первом ряду. От всего веет добротностью и точностью: минимализм оправдан и уместен. Основа сценографии — разжимающиеся духовные скрепы: деревянные балки, которые служат то бревнами избы, то верстовыми столбами на каторге. Грехопадение главных героев насаживают на ощетинившиеся смычки, выползающие из оркестровой ямы на два метра вверх. Страсти кипят отчаянные. Отбили ладони.