Профессор Павел Вячеславович Балдицын (журфак МГУ, нулевые) не раз акцентировал на лекциях, что ‘Смерть Ивана Ильича’ Толстого редко мелькает в отечественной программе, а меж тем — произведение величайшее. С тех пор повесть стала моим камертоном. Театр Наций начал сезон премьерой ‘Обыкновенной смерти’, как раз по Толстому. Постановка Валерия Фокина — возможность серьезнейшего высказывания для Евгения Миронова как актера, худрука и человека. Фокинский прием обрамления главного артиста ‘другими’ персонажами-декорациями здесь работает идеально. Миронов не играет (нет ни намека на технику роли), он проживает — мучительно — ту самую большую маленькую смерть каждого человека. Спектакль проносится за секунду, не успеваешь ахнуть. Он больный, неудобный, при этом будто слишком простой для избалованной московской публики. Но бесценный этой своей простотой и глубиной. Métro, boulot, dodo, въезжающее в один сплошной катарсис. Браво!

Красивая выставка Марии Кошенковой в Marina Gisich Gallery. Название на датском (Маша живет в Копенгагене почти десяток лет) Virkelig/Uvirkeligt — реально/нереально. Хрупко, сложно, зачаровывает, пугает, притягивает.

Выставку Архипа Куинджи в Русском музее можно было смело называть ‘Рекорд чувствительности’: айфон демонстрирует поразительное бессилие в интерпретации оттенков знаменитых пейзажей. Снаружи и внутри Корпуса Бенуа очереди сродни паломническим, а витрины с работами практически зацелованы, в понедельник в 9 утра (музей теперь открывают раньше) сотни людей ‘прикладываются’ к пейзажам.
Гений Куинджи пролегает в плоскости единства равных: мазок по значению равен линии, равен форме, равен тону, равен цвету. Отсюда это свечение, спецэффект, дарованный богом. Ибо нет ничего второстепенного. Помимо вынесенной в отдельную ‘молельную’ ‘Ночи на Днепре’ рекомендую попробовать задержаться у ‘Христоса в Гефсиманском саду’. Впечатление настолько мощное, что после осмотра хочется замедлить ход. Во всех смыслах.