Противостояние — стояние напротив. Это первое, что я узнаю в знойном поле на презентации объектов летнего архитектурного практикума ‘Древолюция’. 85 молодых архитекторов и студентов из Москвы, Владивостока, Костромы, Новосибирска, Ярославля, Питера, Тюмени, Самары и Казани превратили поле в открытую книгу, где можно читать их конструктивные фантазии. 10 инсталляций в деревне Толтуново для местных жителей — большая гордость. Вижу в толпе московского архитектурного десанта главу администрации Галича: классно, когда есть поддержка властей. Фестиваль-практикум придумал 22 года назад потомственный архитектор Николай Белоусов, большая не публичная величина, человек ярчайшей энергетики. В поле есть и деревянная Бурдж-Халифа в галичской версии, и перо, что пишет новую историю окрестных земель. Грани досок здесь красят в цвета васильков и репейника, что по-местному зовется ‘чепыжи’. Везде нужно лазить, взбираться вверх, проверять на прочность: ведь каждый объект предлагает зрителю из маленького человека стать большим.

Первый двухактный спектакль в а39 и первая работа Олега Глушкова по русской классике: ‘Вишневый сон’ на вставшем на дыбы паркете. Сценография решает столько же, сколько танец и музыка (just now Глушков поставил хореографию в ‘Аиде’ в нью-йоркской Metropolitan Opera). Великолепный дебютант Илья Озолин в роли Лопахина. Он и пьяный Новосельцев, и мужичок из 90-х с пакетом Marianna. Переигрывает многих старожилов пространства. Костюмный цех классно переработал все коды последних лет: Раневская то Бьянка Цензори, то Рената Литвинова в Balenciaga (кто смотрел ‘Вишневый сад’ в МХТ в 2003, сразу считает ссылку). Пересильд иногда пародирует Литвинову в той постановке, но смешно не всегда. Спектакль стартует с рейва, переходит в цирк-шапито, после в уважаемую Глушковым оперу (поют отлично!) и уже в конце в полноценный показ мод, где подиум — разобранные доски, но как на хороших шоу самой последней выходит невеста. А Чехов — он всегда великий Чехов. Его текст, прочитанный про себя, стабильно сильнее любой постановки.

Романтика маленьких позднесоветских городов прячется в спортивных скульптурах под сводами разросшейся яблони-дички, в неожиданно отреставрированном остове фонтана или обнажившемся посреди центральной улицы старом погосте, мимо которого ты в детстве ходил в художественную школу. 🫧

Полоцк, где я родилась — это липы в три обхвата. Это каштаны, которые мерно стучат глухой полнотой о мостовую. Это большая глубокая река Дзвiна, а улица, которая идет вдоль реки — с шестнадцатого века зовется Великая. Это музей природы в старой водонапорной башне, это храмы с тысячелетними фресками, за которые известный русский реставратор Владимир Сарабьянов готов был отдать всю Англию. Это аромат хлеба, свежеиспеченного в двух булочных по углам квартала. Это главный перекресток с баней (лазьня!) и советско-барочным кинотеатром ‘Родина’. Это улицы с двухэтажными зданиями-ровесниками первопечатника Франциска Скорины, которые смотрят на образчики конструктивизма. Это разговоры еврейских мужчин за драниками на лавочке кафе ‘Дамиан’ про старые швейные машинки Singer. Это студеный августовский ветер, успокаивающий знойное полуденное солнце. Polotsk, since 862.