БДТ безбожно заставлен дополнительными стульями: на премьеру ‘Две Анны’ телепортировалось пол-Москвы. Ахматова и Павлова стали героинями одноактных балетов: первый поставил ‘классик’ Юрий Посохов, второй — ‘современник’ Павел Глухов. С поэтической версией у меня не случилось химии. Симбиоз декламации, музыки Сезара Франка и танца не сработал, балет вышел сухим и чересчур академичным. Второй же — виртуозный, наэлектризованный хореографическими метафорами и иронией. В это кабаре уместились все мужчины великой балерины. Порочный алый занавес стал дверью в иной мир, откуда появляются хоть артисты, хоть огромный слон, хоть мчится на зрителя поезд. Но кульминацией действия был не он, а танец умирающего лебедя, который размножили на шесть Павловых. Глухову местами по-линчевски удалось тонко передать, как век балерины короток и хрупок, а музыка Ильи Демуцкого для меня уже давно отдельный вид удовольствия.

Когда Hermes был не замученной соцсетями сумкой, а лучшей пишущей машинкой, как у Бродского: в Еврейском музее подходит к концу самая элегантная выставка зимнего сезона Место не хуже любого. Куратор Юля Сенина рассказывает зрителю о четырех эмигрантских маршрутах нобелевского лауреата через 10 самых дорогих ему квадратных метров в родном доме Мурузи, которые поэт методично воспроизводил в США, Англии, Швеции, Венеции. Под молитвенное чтение стихов и расстекловку, имитирующую национальные характеры заграничных домов, зритель гуляет по местам глазами поэта. Рембрандт из Эрмитажа, письмо Брежневу и подлинный галстук Пастернака из семейных архивов, фирменные августа-блю обложки первых книг Ardis с аукционов. Калейдоскоп не длинной трагичной жизни. Для меня главный смысл выставки в привилегии возвращаться домой, которую так желал Бродский и которой у него не было, и о том, можно ли победить географию. На последнем фото Юля Сенина и — как она сама говорит — 4 года ее жизни. Попробуйте успеть на экскурсию.

У моей подруги и экс-коллеги по Condé Nast Ксюши Романовой большая коллекция искусства. Есть там и зарубежные редкости, и федерально известные живописцы, и камерная графика — можно часами гулять по квартире, изучая хранение. Экспериментальное пространство Shelves Studio родилось именно отсюда, из шва дизайна и искусства, когда творческое упорядочено, сертификат о покупке может и сам выглядеть как арт-объект, а предметы могут быть трансформерами. Ксюша работает с художниками и ремесленниками, которые создают уникальные вещи тиражом 5-8 экземпляров. Множить не интересно: философия Романовой прочно стоит на неповторимости каждого человека и всего, чем он владеет. Поэтому свечи, янтарные фонарики, удивительные диваны и столы не напоминают журнальный референс. Но педантичный подход к поиску подрядчиков и своим собственным чертежам не мешает оставлять там, где нужно, воздух: даже лен в упаковке отсылает к незагрунтованным холстам. Когда история пишется в моменте и создатель развивается вместе со своим детищем. 🦉

Стоим перед одной из вариаций ‘Русской Венеры’ вместе с художницей Люсей Соловьевой. Экскурсовод говорит, что изначально модель Бориса Кустодиева держала в руках линейку. Женщину он считал совершенным творением природы, крупные габариты удавались ему великолепно. Красавица-кокетка, сидящая на сундуке, имела в двадцатые огромный успех. При этом художник отлично знал, что для того, чтобы одеть одного члена семьи, иной крестьянке нужен был год: вырастить, выпрясть, выбелить лен, пошить рубаху. Оттого так же хороши и его мальчишки. Главный архитектор Владимиро-Суздальского заповедника Сергей Мешалкин рискнул: холсты первейшего русского живописца он экспонирует по системе модернистки Лины Бо Барди, которая придумала развеску музея MASP в Сан-Паулу. Этот тропический ‘муссон’ в белокаменном Кремле будто и вовсе пахнет любимыми Кустодиевым астраханскими арбузами. И вся выставка транслирует свежесть, оптимизм и драку красок жизни, которую академик обожал и за которую до последнего сражался кистью.