Самый сильный ход камерной выставки ‘Неизвестный Щукин’ в Пушкинском — акварель-эскиз Матисса к ‘Красной мастерской’, помещенная на щит размером с оригинал, который хранится в нью-йоркском МоМА. Вокруг — иконы из собрания Сергея Щукина, которые художник приезжал изучать в Москву в 1911. Хочется снова нырнуть в начало (экспозиция-инвентаризация крохотная и занимает всего этаж Галереи) и попасть в Дом Щукиных: куратор Алексей Петухов за 15 лет подготовки проекта вынул из истории самые интересные чертежи этого храма искусств, где встречались на шпалерной развеске и искусной расстановке импрессионизм, старообрядчество, буддизм, египтомания и все на свете. Но вкус хозяина майората был настолько безупречен, что все уживалось в гениальном симбиозе. Прелесть выставки как раз в нащупывании параллелей между путешествием семьи Щукиных в Каир и покупкой ‘египетского’ холста Гогена, или старинными китайскими шелками и ‘Весной’ Одилона Редона. Очень изысканная, качественная и тихая история, без ненужных фанфар и блеска.

Завтра в музее ‘Полторы комнаты’ открывается выставка удивительного творческого дуэта. В 1992 году владелец издательства Limestone Press (San Francisco) предложил Бродскому издать его зимнюю эклогу с иллюстрациями художника Георга Базелица. В мире таких всего 60 (или 15, если считать те образцы, что имеют дополнение в виде офортов с акватинтой). В Музее Иосифа Бродского именно такой, расширенный вариант. Глубокие зеленые чернила на пушистой бумаге Dieu Donné — хорошая культурная трасса. Петербургская зима начинается очень красиво.

Пока я заполняю чек-лист на заказ, шеф Даша успевает почистить передо мной с килограмм фейхоа: они вывариваются для одного из десертов бистро Casper. Место про силу в правде: тартар прост и в десяточку, красное и белое наливают в бокалы, какие как раз в парижских бистро и обитают. Все очень быстро (подумал про пасту — получил пасту), слаженно, кухня шкворчит и по-деловому перебрасывается командами тут же. Когда-то здесь был уважаемый мной Schengen. Новая реинкарнация вышла знатной. Добавляет сонному Петербургу динамики, вкуса, соли и перца в нужных пропорциях.

Если оставить за рамками всех видов восприятия, так сказать, несколько inappropriate tiffany color и неочевидное пространственное решение, выставкой ‘Великий Карл’ все равно можно насладиться. Потому что Брюллов действительно велик — и в технике живописи, и в композиции, и в траектории мысли: светское так интенсивно переплелось у него с религиозным к концу жизни, составив очень красивый узор. Но на холстах с кракелюром, конечно, сияет безвозвратно утерянное — ушедшая эпоха алмазных звезд, горностаев и титулов, передающихся по крови. Ароматы, свет, кожа — живопись транспарентна и могущественна. Бесплотности и бестелесности она достигает в полотне ‘Христос во гробе’ для домашней церкви графа Адлерберга в Петербурге. Пропавшую позже в Баварии картину вернули в Русский музей в 2016 и почтение ее экспозиционному дебюту нужно обязательно засвидетельствовать.