Не то чтобы я пересмотрела сериал Bear, но уже давно в ресторанах ценю эти вещи: простота и качество продукта; скрипящая чистота кухни и когда качает зал (тот особенный звук полной посадки, когда мерно звенят приборы о тарелки и гудит под потолок болтовня гостей). Думаю, поэтому сейчас так взлетает ‘Марат. За крышей’: винтажное дерево, соль Maldon ведрами, безупречный тартар, ягненок и далее по списку. Но ему еще матереть и обтесываться. Ресторан должен прожить свои несколько десятков, в идеале больше полувека, чтобы история сложилась. Как человек: может быть 18-и, а может быть 45 лет от роду и второе будет элегантнее, опытнее и глубже. Сейчас любимый в Париже Joséphine Chez Dumonet — старинное брассери, царство фуа-гра, говядины по-бургундски, суфле и местных вин. Обшарпанные стены помнят каждого гостя, все эти трещинки и пухлая гостевая книга, потертый фарфор, и только три правила: всегда можно сделать полпорции; горячий десерт нужно заказать в самом начале; суббота-воскресенье выходной. Bon appétit!

Гамлет Юрия Погребничко — штука тонкая, поэтому на нее почти не найти рецензий. Здесь мало знать театр ‘Около’ и интересоваться постановками подпольных блэкбоксов, нужно особое зрительское состояние, искреннее, почти профессиональное любопытство. Во-первых, постановка нашпигована литературными, театральными и киношными цитатами, но не лобовыми, а по краешку, кружевом. Во-вторых, это действительно очень деликатная актерская работа, как у Элен Касьяник в роли Офелии: есть момент, где она одним взмахом рук останавливает в зале дыхание. При этом спектакль отнюдь не возвышенное суфле для избранных. Просто он требует большой работы как в процессе просмотра, так и после — додумать, прожить, осмыслить. Принять ‘Владимирский централ’ и датских догов, гимн Лиги чемпионов УЕФА, вспомнив, что это всего лишь аранжировка Генделя. Советизм и барокко, дореволюционный ритм и копродукции нулевых — постановка на самом деле об одном: что такое делать масштабный проект со страстью, имея в команде все виды человеческих мастей.

Это не кошки, это соболь, — терпеливо объясняет сотрудник байкальской полевой базы фотохудожнице Марии Груздевой происхождение пробегающих туда-сюда теней. Маша приехала снимать суровую северную красоту, те вещи, которые нам кажутся удивительными, там — часть обихода, рутины. Вроде камусовых лыж, подбитых оленьим мехом: он предотвращает ненужное скольжение. Сейчас у Маши идет камерная выставка в салоне Лео на Патриарших. Восемь больших фотографий и contact sheets (отпечатки реальной пленки, которую Маша заряжала в Mamiya и Linhof) с кордонов и научных баз Плато Путорана, Архангельска, Байкала. Фокус, сформированный сутками в поезде Адлер-Воркута, ночевками на борту экспедиционного судна на Северном полюсе, аппаратурой весом 10-15 килограммов. Культовое фотоагентство Magnum не зря присудило Маше свою премию в 2012 — каждый кадр реально выхватывает из жизни что-то очень важное и эфемерное, как будто оставленный охотником или ученым след на снегу. Такая ускользающая красота с нордическим характером.

Самый сильный ход камерной выставки ‘Неизвестный Щукин’ в Пушкинском — акварель-эскиз Матисса к ‘Красной мастерской’, помещенная на щит размером с оригинал, который хранится в нью-йоркском МоМА. Вокруг — иконы из собрания Сергея Щукина, которые художник приезжал изучать в Москву в 1911. Хочется снова нырнуть в начало (экспозиция-инвентаризация крохотная и занимает всего этаж Галереи) и попасть в Дом Щукиных: куратор Алексей Петухов за 15 лет подготовки проекта вынул из истории самые интересные чертежи этого храма искусств, где встречались на шпалерной развеске и искусной расстановке импрессионизм, старообрядчество, буддизм, египтомания и все на свете. Но вкус хозяина майората был настолько безупречен, что все уживалось в гениальном симбиозе. Прелесть выставки как раз в нащупывании параллелей между путешествием семьи Щукиных в Каир и покупкой ‘египетского’ холста Гогена, или старинными китайскими шелками и ‘Весной’ Одилона Редона. Очень изысканная, качественная и тихая история, без ненужных фанфар и блеска.