Единственная вещь, представляющая Лилю Брик на выставке ‘Москвичка’ кураторов Нади Плунгян и Ксении Гусевой — это шелковый платок со строками из поэмы ‘Роза и резеда’ Арагона. Совсем не тот, которым открывается эта полномасштабная энциклопедия жизни отечественной женщины 1920-1930-х годов — хвосты простого, красного платка крестьянки завязывали спереди, а работницы назад, чтобы не попали в станок. Вихри драпировок можно оценить и по главной скульптуре Веры Мухиной, и по безымянным холстам. Большая часть портретов экспозиции не титульная. Тем интереснее изучать провенанс: коллекции Бабичева, Аминовых, любимые региональные музеи или вовсе семейные реликвии наследников. Все эти незасвеченные шедевры работают на эффект тотального погружения. Ты ходишь в толпе незнакомок, которых тем не менее знаешь как облупленных по газетам и плакатам, фильмам или книгам прошлых лет. Стахановка, депутат, мать, героиня, муза — от полнотелых осязаемых фигур к бесплотным образам. По ходу выставки зашиты тайные комнаты, где прячут истории известных москвичек — Людмилы Маяковской, Маргариты Иноземцевой, Анель Судакевич и других художниц и мастериц на все руки. Там происходят подлинные открытия. Варвара Степанова обожала красную помаду и хохотать. Валентина Ходасевич талантливо рисовала обложки русского вога ‘Искусство одеваться’. С расстояния лет (уже почти век) многие вещи кажутся удивительными: в цехах шарикоподшипникового завода носили каблуки, а метростроевки выглядели как модели Balenciaga, но с хорошей осанкой. Малоизвестная советская живопись и синтез искусства и производства дают уникальную обратную перспективу и учат видеть достоинство очень тяжелой, но очень интересной жизни наших прабабушек.

Элитарно сверстанная книга с ароматом сердцевины вишневого дерева. Возможно, таков был изначальный замысел издательства ‘Искусство-XXI век’ и он удался: читать про скульптора Осипа Цадкина, который и себя-то называл столяром, с этим эффектом синестезии еще вкуснее. Книга крошечная и в объеме — 150 печатных страниц, и в тираже — 700. Но эта малость с лихвой компенсируется насыщенностью авторских воспоминаний и слога. Цадкин даже пишет, будто высекает из вещей суть. Интересно все: и как нашел в саду родственников фисташковую глину. Как воровал яблоки на Днепре. Как делал в Лондоне русские бутерброды и заваривал китайский чай, чтобы заработать.
Как выбросил в Темзу с моста свою первую скульптуру, потому что сэр Джейкоб Эпстайн, которому он привез ее показать, промолчал. Как жил в Гринвич-Вилладж и ваял свои первые американские головы из надгробного камня. Как и многие кубисты и модернисты, уроженец Витебска застал удивительную и страшную эпоху больших войн и глубоких душевных потрясений и привязанностей. Тогда люди встречали друг друга на вокзалах без телефонов, зная только примерные сутки прибытия родственников. И, кстати, никогда не ошибались с поездом. Цадкин очень интересно пишет про свой метод. Создавать настоящую скульптуру ему помогало сочетание шепота и крика. В нем он искал душу каждого дерева. И в сложные времена довольствовался только собственным внутренним теплом. А это серьезное основание для победы.