Белое на белом, первенство света над цветом — Вейсберг всегда сияет со стены, неважно кого еще демонстрируют и как оформлен зал. Пушкинский сделал выставку-протокол, которая начинается с куста тяжелых мазков и заканчивается бесплотными натурщицами и натюрмортами из кубов, шаров и пирамид. Есть в этом красивый реверанс институции: именно в музей на Волхонке художник устраивался разнорабочим, чтобы увидеть шедевры Дрезденской коллекции. Он вообще был про фокус: на предмете своего интереса и на смысле жизни. Остановиться на границе абстракции, не переходя черту. От диковатых искренних портретов учениц (Маша Либединская из собрания Инны Баженовой!) и брутальные натюрморты через сто квадратных метров музейной площади царит прозрачный гипс, ‘некраска’, мысль в форме геометрии. Люди живут, едят, любят, рожают детей, трудятся. Зачем? Все по Гёте: чтобы пирамида жизни, основание которой было заложено до них, поднялась как можно выше. Попытаться сделать из своего бытия шедевр — занятие достойное. Вейсбергу удалось.

В Петербурге восьмого гроза. В Большом итальянском просвете Нового Эрмитажа тоже разгулялась стихия. Дмитрий Шишкин высекает из ‘стейнвея’ искры, крутит пируэты звука, который вихрем обходит композиционно сложную рассадку гостей: моя точка обзора находится левее грандиозной мраморной пятки погибающего Адониса Джузеппе Маццуоли. Дебюсси, Скрябин, семь прелюдий Рахманинова — в какой-то момент кажется, что сейчас разверзнется паркет, столько мощи в симбиозе животной силы таланта и виртуозности пианиста. На бис Шишкин выходит с ‘Наваждением’ Прокофьева: эта программная выпуклая вещь проста, смела и дерзка, оттого гениальна. Как дикость степей, внезапный шторм или любая первооснова мира.

В любимой миниатюрной KGallery для новой выставки возвели настоящую избу-храм. Архитектор Андрей Воронов четко уловил особенность этой экспозиции: Рерих из частных коллекций камерный, не засвеченный, его нужно медленно любовно разглядывать — поверьте, мощь мастера никак не зависит от размера холста или графического листа. Поэтому работы разместили вокруг импровизированного очага. Получился и белокаменный храм, и древнерусский терем с лавочками, укрытыми половицами. Знатный провенанс выдают лишь рамы: разные, резные, редкие. На втором этаже экспозицию дополняют роскошные иллюстрации Билибина к русским сказкам (отличный шанс рассмотреть, наконец, вблизи Синюю Бороду, Царя Гороха и Снежную принцессу) и исключительная керамика Александры Щекатихиной-Потоцкой. Ваза ‘Ангел и малютка’ 1919 года, тоже из частного собрания, ода любви и нежности в фарфоре.