От Москвы до самых до окраин: выставка ‘Квадрат и пространство’ в ГЭС-2 поражает масштабом и простотой одновременно. Выбирай свой маршрут и петляй между шедеврами первого уровня. Розанова, Клюн, Кабаковы, Бэкон и Баския, Лисицкий и Дейнека, Гормли и Рихтер, и еще десятки имен из справочника истории искусств. Нет мудрености и хитросплетений концепции, поэтому и яблоку упасть негде — по залам гуляют все возрастные группы, включая беременных, младенцев и участников программы ‘Московское долголетие’. И, пожалуй, это тот редкий случай, когда не раздражает толпа. Энциклопедический вайб экспозиции питается и от интереса всех не похожих друг на друга сотен зрителей. Ей-богу, холсты сияют от этого ярче. Это как в театре: актеры часто говорят, что при хорошей публике энергия в какой-то момент начинает хлестать с обратной стороны рампы на сцену. И вот в этом учебнике истории провести свой час очень интересно и бодро, всем советую.

‘Закурили трубку мира. Табак отличный’, — такое послание отправили геологи с якутского месторождения алмазов ‘Мир’ в 1955 в Москву. Названия самых крупных в мире драгоценных камней или самородков та еще песня: Олимпиада-80, XXVI съезд КПСС, Дельфин, Мефистофель, Пистолет. Поэтому экскурсия в Алмазный фонд даже на словах интереснее любого детектива, хоть и нельзя фотографировать. Блеснуть перед женихом знанием о том, как Марсель Толковски изобрел каноническую огранку KР57; разглядеть вживую эталонный оттенок рубина ‘голубиная кровь’; замереть перед Орденом Победы (16 ct!) А еще с 1970 при Министерстве финансов существовала особая Ювелирная лаборатория, где изготавливали high jewelry с камнями лучших характеристик. Когда смотришь на эти витрины в сравнении с теми, где искрятся украшения царской семьи (свадебные серьги-вишни, букеты-броши, диадемы, сложные заколки), понимаешь, что такое мертвый обвес — его никогда не носили. Блеск не тот, энергии нет. Бриллианту в первую очередь нужен человек, его кожа и пульс.

Белое на белом, первенство света над цветом — Вейсберг всегда сияет со стены, неважно кого еще демонстрируют и как оформлен зал. Пушкинский сделал выставку-протокол, которая начинается с куста тяжелых мазков и заканчивается бесплотными натурщицами и натюрмортами из кубов, шаров и пирамид. Есть в этом красивый реверанс институции: именно в музей на Волхонке художник устраивался разнорабочим, чтобы увидеть шедевры Дрезденской коллекции. Он вообще был про фокус: на предмете своего интереса и на смысле жизни. Остановиться на границе абстракции, не переходя черту. От диковатых искренних портретов учениц (Маша Либединская из собрания Инны Баженовой!) и брутальные натюрморты через сто квадратных метров музейной площади царит прозрачный гипс, ‘некраска’, мысль в форме геометрии. Люди живут, едят, любят, рожают детей, трудятся. Зачем? Все по Гёте: чтобы пирамида жизни, основание которой было заложено до них, поднялась как можно выше. Попытаться сделать из своего бытия шедевр — занятие достойное. Вейсбергу удалось.

В Петербурге восьмого гроза. В Большом итальянском просвете Нового Эрмитажа тоже разгулялась стихия. Дмитрий Шишкин высекает из ‘стейнвея’ искры, крутит пируэты звука, который вихрем обходит композиционно сложную рассадку гостей: моя точка обзора находится левее грандиозной мраморной пятки погибающего Адониса Джузеппе Маццуоли. Дебюсси, Скрябин, семь прелюдий Рахманинова — в какой-то момент кажется, что сейчас разверзнется паркет, столько мощи в симбиозе животной силы таланта и виртуозности пианиста. На бис Шишкин выходит с ‘Наваждением’ Прокофьева: эта программная выпуклая вещь проста, смела и дерзка, оттого гениальна. Как дикость степей, внезапный шторм или любая первооснова мира.