Спаржа, артишоки, ревень, устрицы и омары — топ пять тщательно выписанных вещей на любом фламандском натюрморте. Изучая барочный театр яств на выставке Ars Vivendi, я еще не знаю, что через час в Recolté проглочу половину меню. Новая эрмитажная экспозиция возбуждает аппетит, учит видеть в каждой виноградине мир и отлично работает с контекстом, прославляя витальную силу, но не забывая о бренности любой роскоши. Ведь битая дичь, разнофактурные овощи и морские гады давали возможность Франсу Снейдерсу и его современникам и последователям проявить не столько статус своего заказчика, сколько мастерство своей кисти. Наши тоже поупражнялись: интерьеры лавок и кухонь семнадцатого века художники выставки Эмиль Капелюш и Юрий Сучков засадили на обитые сукном диковинных оттенков стены, а сам Николаевский зал преобразили в партерный парк европейской пригородной резиденции. Реальная лавка тоже есть: музейные сувениры впервые хороши настолько, что за ними стоит очередь.

Питер не Москва и ярмарка 1703 гораздо меньше про ‘надену все лучшее сразу’, а больше про свободу и синхронизацию порывов. У Pro Art’s классный проект 22А Юли Агеносовой со светящимися холстами-иллюминаторами. Myth про хрупкость и плен души — в тотальной инсталляции Егора Федоричева бьются в стальной арматуре лебеди. Чемакин у Jessica построил голубятню, которая соседствует с инкубатором из мелющих шаров Веры Светловой (‘яйца’ расставлены и вставлены в горшки, доски и куриные лапки). Все это хозяйство красиво живет на фоне трудоемких свитков с оттисками ритмичных орнаментов Ильи Гришаева. Futuro привезли темперу Леонида Костина, a-s-t-r-a — Вознесенского. Если включить helicopter view, Манеж превращается в яркую многофункциональную современную деревню, в которой есть дремучий лес, птичник, библиотека, кинозал, спортклуб, церковь и даже фондовый рынок с холстами-фьючерсами Пушницкого.

Зритель Алиса Бруновна Фрейндлих не выходила курить, в буфете нет очереди, аплодисменты после спектакля 15 минут стоя. Это не Большой, это Большой драматический. Андрей Могучий поставил пьесу Гнедича ‘Холопы’. Ту, что любили и великие князья, и нарком Луначарский. Это грандиозное режиссерское высказывание. Я смотрю системно и много, классику и андерграунд. То, что сделал Могучий, задвигает на задворки театральной истории Богомолова и сателлитов. Ювелирно создан хронотоп, позволяющий узбекскому гастарбайтеру плениться ритмами движенья душ двора княгини Плавутиной-Плывунцовой и отказаться работать на выкупивших легендарный петербургский особняк китайцев. Антракты игровые, зритель попадает в кино по обе стороны несуществующей камеры: ведь холопы никуда не делись. Это состояние, оно не зависит от личного бюджета или команд извне. 40 актеров БДТ препарируют рабское сознание за 5 часов без анестезии по русской классике. Показательно, что билет на спектакль достать гораздо сложнее, чем оказаться на вечеринке ПМЭФ.

Дом-музей — сложнейшая вещь в себе. Ведь устаревают не только интерьеры, но и контекст. Чтобы он не покрывался пылью, Северо-Западный филиал Пушкинского придумал емкий и классный проект: разместить там, где жили великие, искусство современных художников. Кто-то продается на Cosmoscow, как Александра Гарт, кто-то широкой публике не так известен — тем интереснее осматривать эти тихие экспозиции. Одно из названий проекта ‘Игра’. Играть предлагают и с воображением, и со временем. У Набокова на Большой Морской диковинные шкатулки Веры Петровской и световые эффекты с поэзией. У Некрасова на Литейном та самая Гарт — оставила покерное послание на зеркале, ‘разошлась’ по гостиным и комнатам своими вышивками и графикой, которую, кстати, не всегда просто отличить от основной экспозиции, так как рамы оставили родные, ‘тех времен’. Художественные интервенции захватили дома-музеи в Нижнем, Томске, Калининграде, Екате, во Владикавказе и Москве. Эта оккупация мне по душе.