В сериале Feud. Capote vs The Swans Деми Мур в образе Энн Вудворд умирает утром на веранде в неглиже, хотя та скончалась ночью и нарядная. Увы, первые три эпизода неточны и plain, тусклые. Капоте же был весь про блеск, драму, бесконечные остроты и высшую светскую документалистику: собственно, роман ‘Услышанные молитвы’ замаскирован под колонку известного фиксатора нравов американского café society. Как в устах Трумена у каждой хлесткой фразы было второе дно, так и в романе что ни слово — выдвигался тайный поддон. Но даже самим американцам лень разгадывать все намеки, гиперссылки и шарады автора. Есть удивительная книга, библиографическая редкость (тираж 300 экз.). Денис Захаров посвятил Капоте 10 лет жизни и лично знает его официального биографа Джеральда Кларка, дочь лебедушки Бэйб Пэйли и много кого еще, кто пролил немало света на страницы ‘Услышанных молитв’. Именно перед Денисом, а не перед Райаном Мерфи я и снимаю шляпу: читать его комментарии о luxe milieu много интереснее, чем смотреть шоу Hulu.

Карта и территория — не роман Уэльбека, а подход центра ‘Зотов’ к вот-вот завершающейся экспозиции, посвященной родной ему Пресне. Родство и любовь видно сразу. И застройку Трегубова тоже: это хитроумные лабиринты-отсеки, где зритель сам регулирует тайминг замирания. Всю огромную Пресню ‘Зотов’ распределил вместе с архитектором на классы и комнаты. Как будто это школа жизни. В комнате биологии — наследие тимирязевского музея. На Грузинах — все о неофициальном искусстве. Зона хлебозавода почти дурманит свежими булками. В этой краеведческой по сути экспозиции радует все, а поражает следующее. Первое — спил 87-летнего ясеня, который рос на территории бывшей резиденции Петра Щукина. В районе 1941-45 годов на срезе проступает темная вспышка реакции живого на ужас. Второе — телефонный разговор Высоцкого с его переводчиком из Канады. Власти утверждали, что аппарат не прослушивался, но запись отчего-то сохранилась. Истории района в паутине истории: запутаться на час и удивиться.

Архитектор широкого профиля (МАРХИ, Строгановка, мастерские Тосканы) Мария Колосовская больше всего любит керамику и простые материалы: терракоту, молоко, воск. Выставка ‘Портреты’ в Lobby при участии галереи fābula показывает многогранность и Маши, и ее объекта наблюдения, красоту обоих в разных проявлениях. Колосовская переносит глазурь на японскую бумагу, выращивает на глине титановые и медные кристаллы, делает выкрас яркой терракотой на полотне, напоминающем плащаницу. Известной художницу сделали ‘молоченые’ вазы. Серия ‘108’ два года подряд летала в Париж в Гранд Пале на салон ремесел Révélations. Все новые вещи Маши тонкие, с дуновением немосковского южного ветерка. Но за каждой видна северная прочность. Пузатые вазы держатся очень крепко, плитки зеркалят точный момент, аксессуар для волос надел — не снять. Это и есть и Маша, и Москва, и умение быть собой на перекрестке Европы и Азии, даже в самые странные времена.

Балетный сезон La Scala после ‘Коппелии’ Ратманского продолжается триптихом, названым по имени хореографов Smith/León e Lightfoot/Valastro. Смит не удивил. Вторым в программе был Skew Whiff (буквально ‘без баланса’) — жемчужина экс-супругов из NDT Соль Леон и Пола Лайтфута. Созданный в 1996 году, с музыкой из увертюры оперы Россини ‘Сорока-воровка’ — это исповедь, переведенная на язык тела. Круто, что сейчас ее танцуют солисты балетной труппы театра, в каморке которого композитор и дописывал оперу в день ее премьеры: под надзором стражи, что выбрасывала законченные листы через окно наружу копировальщикам. Пыхтение заточенного вулкана, переходящее в хореографический взрыв, отражено в коротком балете гениально. Третья постановка — Memento Симоне Валастро — мировая премьера. И она про баланс во всех смыслах: 37 минут, 32 танцовщика, ошеломляющая музыка Макса Рихтера и Дэвида Ланга. Симоне вернулся на родную сцену, раскатав по ней полотно человеческой жизни. И это очень красиво, цельно и трагично, но с надеждой.

Балет Охада Нахарина, в конце которого никто не выходит на поклон, потому что всех артистов скосила невидимая автоматная очередь: кордебалет Парижской оперы несколько минут в разнообразных конвульсиях исчезает за фронтальной стеной. В темноте высвечивается слово Fin (конец), а публика пытается аплодировать по привычке, но как обычно уже не выходит. Громкие овации гасит тревога и растерянность зала. Балет Sadeh21 (с иврита — ‘поле’) — метавысказывание. Смыслов у слова десятки — от эзотерического до буквального. И каждый из 21 фрагментов постановки что-то об этом да повествует. Под электронику, саундтрек ‘Малхолланд Драйв’, фольклорные мелодии. Рваный рассказ о выборе, о пути и судьбе через танцевальные монологи и диалоги в диапазоне самых разных стилей и чувств — от нежности до агрессии. Иерусалимская премьера 2011 года превратилась в Опера Гарнье в мощное антивоенное высказывание, к которому идеально подходит поговорка ‘Жизнь прожить — не поле перейти’. Однозначно балетный must сезона.