Наследственный фактор бывает поразителен: на полотне ‘Взятие снежного городка’ Василия Сурикова можно наблюдать молодого Никиту Михалкова (правнук автора), хотя художник писал боярина с родного брата. Искусству сибирского казака в академических стенах Корпуса Бенуа тесно: холсты буквально как огромные баржи разрезают зрительский поток, а ‘Переход Суворова через Альпы’ и вовсе сам двигается на тебя через музейную анфиладу. У Сурикова все правда, ничего не наврано: его преподавателем была природа, а вдохновением — поиски идеальной композиции. Не испорченные лица до и после церковного раскола (говорят, сейчас об этом думают все те, кто не думает о Римской империи), энергичная этюдная манера и сюжеты нашей жизни как есть. Документальная хроника маслом и много, много смирения, которое художник полагал главным качеством души русского человека.

С антресоли над кассой ‘Подписных’ открывается лучший вид на линейку 200-килограммовых люстр и лакомые 44 000 книжных наименований. Все шумит, шелестит и шепчет. В секретной пекарне внизу каждый день готовят те самые Подписные булочки, лично мне красиво как дома: много воздуха, важен каждый откос и дверной проем, отреставрированные рамы и ручки, некоторые с царских времен. Недавно присоединенная к общему пространству ‘Академия’, где теперь знатоки ловят букинистику и можно выпить вина на черном кожаном диване, вообще под завязку начинена латунными и деревянными ретро-диковинами (над интерьером работали бюро Aurore и Кирилл Глущенко). И эта тактильность высшего порядка, когда все сделано на максимальной эмпатии к людям, что придут к тебе в гости, обезоруживает. Как и фразы, которые составляют на культовом лайтбоксе из наборных букв сотрудники (от главного редактора до закупщика), цитируя не только высокий стих, но и отечественные поп-шлягеры. Мы сами выбираем, какие истории рассказывать, и что будут помнить.

Люблю множить миры. Для цветов холодновато, будут вазы! Утро доброе 🐉

Каждый январь в ‘Сапсане’ обязательно требую ‘Собаку’. Уже десять лет редакция публикует ‘Блокадные портреты’: истории людей, которые выжили в голодном и холодном Ленинграде, не потеряв ни мужества, ни человеческого достоинства, ни надежды. Почти всем из них за девяноста. Они все еще работают: консультируют, преподают. Перечитываю всегда несколько раз, буквально черпая силу в каждом слове и мудрейших улыбках. Один из лучших современных медиа проектов.

Звук журчания реки. Звук ветра. Звук тишины зрительного зала. Столбики иероглифов стекают из трансляции проектора прямо в молочную воду, в которой сидят пять (позже шесть) актрис. Они наговаривают свои истории ритмично, спокойно, под камертон Мариэтты Цигаль-Полищук. Большие pro и совсем не медийные Ира Сова, Елена Махова, Наташа Горбас, Юлия Скирина и Ульяна Лукина (компания ‘Дочери Сосо’ Жени Беркович). Реплики наезжают друг на друга, как иногда партии в опере. А ‘поют’ актрисы монологи выживших после бомбардировки Хиросимы. Режиссер Александр Плотников поставил эту журчащую пьесу по книге Джона Херси. Она сложилась из его же репортажа в New Yorker: 31 августа 1946 года номер целиком посвятили трагедии, не разместив ни одной рекламной полосы. Кстати, люди в материале Херси выжили, потому что постоянно спасали или пытались кого-то спасти. Конец тишайший, незаметный, но, как и весь спектакль, душевно оглушительный. А на обороте программки инструкция, как выполнить из бумаги цуру — журавлика, символ мира.