Пожалуй, уютнее всего резиденты Pianissimo звучат в Большом итальянском просвете Нового Эрмитажа. Звук отлетает от крупноформатных полотен, малахитовых парабол гигантских ваз, золоченых львов и резного мрамора. В крышке ‘стейнвея’ традиционно отражаются Хирон, возвращающий Ахилла его матери, и Смерть св. Иосифа. Максим Ли, исполнявший Бетховена и Рахманинова, органикой очень похож на Джонни Деппа в его лучшем фильме ‘Мертвец’. У студента Московской консерватории такая же филигранная манера исполнения и пластика. Под романс Чайковского на бис даже немилосердный сквозняк из-за случайно открывшейся двери парадного холла превратился в любование гуляющей по паркету пылинки.

Теперь точно понятно, откуда явилась плотная, рама к раме, щукинская развеска холстов: с начала восемнадцатого века ее приручали в Лувре. Выставка ‘Салоны Дидро’ в Эрмитаже — отличный шанс подглядеть, как с 1667 регулярно и публично знакомились с современными им шедеврами французы и прочие европейцы, среди которых русские занимали основательную часть и были большими заказчиками и портретов, и скульптур. Сам Дидро писал рецензии на Салоны в рукописный журнал ‘Литературная корреспонденция’ Мельхиора Гримма, отправляя редкие экземпляры (тираж 15 штук) просвещенным правителям, в числе которых была и Екатерина II. Кажется, французский философ был первым инфлюенсером, который не только задавал тон выставке (факт, что его пускали до официального открытия), но мог публично создать репутацию Буше, Фрагонару, Грезу и другим артистам.

Наследственный фактор бывает поразителен: на полотне ‘Взятие снежного городка’ Василия Сурикова можно наблюдать молодого Никиту Михалкова (правнук автора), хотя художник писал боярина с родного брата. Искусству сибирского казака в академических стенах Корпуса Бенуа тесно: холсты буквально как огромные баржи разрезают зрительский поток, а ‘Переход Суворова через Альпы’ и вовсе сам двигается на тебя через музейную анфиладу. У Сурикова все правда, ничего не наврано: его преподавателем была природа, а вдохновением — поиски идеальной композиции. Не испорченные лица до и после церковного раскола (говорят, сейчас об этом думают все те, кто не думает о Римской империи), энергичная этюдная манера и сюжеты нашей жизни как есть. Документальная хроника маслом и много, много смирения, которое художник полагал главным качеством души русского человека.

С антресоли над кассой ‘Подписных’ открывается лучший вид на линейку 200-килограммовых люстр и лакомые 44 000 книжных наименований. Все шумит, шелестит и шепчет. В секретной пекарне внизу каждый день готовят те самые Подписные булочки, лично мне красиво как дома: много воздуха, важен каждый откос и дверной проем, отреставрированные рамы и ручки, некоторые с царских времен. Недавно присоединенная к общему пространству ‘Академия’, где теперь знатоки ловят букинистику и можно выпить вина на черном кожаном диване, вообще под завязку начинена латунными и деревянными ретро-диковинами (над интерьером работали бюро Aurore и Кирилл Глущенко). И эта тактильность высшего порядка, когда все сделано на максимальной эмпатии к людям, что придут к тебе в гости, обезоруживает. Как и фразы, которые составляют на культовом лайтбоксе из наборных букв сотрудники (от главного редактора до закупщика), цитируя не только высокий стих, но и отечественные поп-шлягеры. Мы сами выбираем, какие истории рассказывать, и что будут помнить.