До 25 ноября сразу в двух помещениях парижской галереи Mennour (5 и 6 rue du Pont de Lodi) идет выставка Даниеля Бюрена. Я неравнодушна к художнику с тех пор, как впервые увидела полосатые цилиндры у Пале-Рояль. Его раскиданные в самых известных публичных пространствах мира оптические игрушки — пир души минималиста. У Меннура Бюрен совсем ‘распоясался’ и выдал каскады оптических призм, меняющих вид галереи и улицы, и восприятие себя в этом месте зрителем.

Археологические рамы на выставке Рериха лишь острее подчеркивают вечное сияние чистого разума на холстах. Картины светятся в залах совсем обнаженно, как светляки августовской ночью. Всё волшебная темпера: камера смартфона никогда не передаст объемное свечение индийских пейзажей. Удивительно, конечно, как человек с абсолютно скандинавской фамилией смог так тонко понять загадочную русскую душу, соединить в своем творчестве былинную мощь, трепетный буддизм, сотрудничество с Дягилевым, оставаясь по натуре композитором (Рерих был любимым учеником не только Куинджи, но и Римского-Корсакова). Полагаю, что его вера в то, что искусство объединит человечество, заставляла его бесконечно искать все то, что людей соединяет, а не разделяет. Это требует мудрости и серьезной душевной готовности: не сравнивать, не корить, не тыкать друг в друга копьями превосходств. Cultsreda как всегда лучшие, но хочу похвалить и Третьяковку: иногда шедеврам нужно просто дать место и воздух, ничего вокруг не изображая.

Травушка-муравушка — те, кто был в Гай-Кодзоре меня поймут: забыть широкие виды и дивные ароматы разнотравья и земли сложно. Дебютный для хозяйства совиньон-блан получился чистым, тонким и звонким. Будто в бутылку запечатали квинтэссенцию строгого минерального терруара. Ничего лишнего, немного белых персиков, свежескошенного медового луга— ‘хрустящее’ вино, поднимающее со дна души самые теплые воспоминания о лете.

Глубокий баклажанный цвет идеально подходит для ‘Испанской коллекции’ в Пушкинском: это цвет сумасшедших и любовной драмы. Рефрен к выставке — вовсе не гений лайнапа Эль Греко, Сурбарана, Мурильо или Гойи. Это животная страсть, которая двигала историей человечества в тот период, когда над Испанской империей не заходило солнце. ‘Хороша та женщина, которая полыхает внутри, но не обжигается’ — писал Лопе де Вега, а потом воплощал в портретах подруг Гойя. Хуана Безумная, которую изобразил Франсиско Прадилья-и-Ортис, так любила своего Филиппа Красивого, что отрезала сопернице волосы и изуродовала ножницами лицо. А после того, как Филипп умер, таскала за собой повсюду гроб с его телом. В общем, что вы знаете о любви и ревности? Выставка очень плотная, плотская и заземляющая. И пусть святые Эль Греко не вызывали желания молиться по мнению короля (тогда же Толедо превратился в диссидентский центр не принятых при дворе), главное, что они вдохновляли Пикассо браться за кисть.