Главный куратор Еврейского музея и центра толерантности Мария Гадас скромно улыбается в ответ на аплодисменты выставке ‘Процесс. Франц Кафка и искусство XX века’, на которую ходила группа Cultsreda. Меж тем это один из самых удачных не только в России, но и в Европе примеров переосмысления творчества писателя, тем более что разнообразные процессы и превращения руководят нашей реальностью. Экспозиция ладно скроена и крепко сшита. Есть два маршрута по ключевым романам, оба встречаются в условном ‘Замке’. Иллюстрациями служат совсем не иллюстрации: задействована тяжелая артиллерия метафор в виде работ Хаима Сокола, Эгона Шиле, Василия Чекрыгина, Макса Бекмана, Юло Соостера, Георга Базелица и Джозефа Кошута. В группе поддержки Малевич, Борис Иофан, Юрий Аввакумов, Виктор Пивоваров. Выставка пульсирующая, сквозь следы ободранных обоев в проходных комнатах (Грегор Замза обитал именно в такой) и подшивок дел пробивается робким подснежником душа. Века и человека.

Музей Фаберже отмечает десятилетие. И обвес шедевров ювелирной фамилии в пышных залах не главное: во дворе недавно открыли новый корпус, где сейчас идет выставка Бориса Григорьева, ‘первого мастера на свете’. Хлесткого гения, что торгуется на Sotheby’s за миллионы, обрамили и осветили на сто. И эта огранка бесценна. На двух этажах все знаковые работы от бретонской рыбачки до иллюстраций к ‘Братьям Карамазовым’, которые выставляют впервые, если не считать Нью-Йорк в 1933. Перед некоторыми невозможно дышать: Григорьев пуще других схватывал нерв безумной эпохи. Его холсты со всего мира — взгляд жадного до жизни энтузиаста, обожавшего родину старую (Москва, 1886) и новую (Кань-сюр-Мер, 1939). Он виртуозно протягивал ниточки между Россией и Францией, Бразилией и Америкой, осознавая свой дар и стараясь распространить его на максимальное количество людей, вещей и явлений. Продажная парижская любовь у него такой же высокий жанр, как и утопленный в жаре колосьев труд крестьян Олонецкой губернии. Quae est eadem.

‘Это полимер, здесь каждый за себя’, — говорит сидящий напротив меня Баста своей жене Лене Пинской, хозяйке студии творчества ‘Малева’, когда она просит его помочь размять брусок яркой глины. Мы коллективно сражаемся с этим ‘пластилином’ на мастер-классе Лили Григалашвили: все, кто думает, что разминать его легко, точно не пробовали. На кусочек размером сантиметр может уйти минут двадцать, но зато потом из печи выйдет сияющий элемент радости — я запекаю свой усыпанный стразами сицилийский лимон. Вообще обычно здесь лепят из нормандской Raoult & Beck, роллс-ройса в мире глины. Как говорит Лена, ‘сбиваются в стайки’ и трещат за гончаркой целыми семьями. Пятница уже укомплектована костяком тех, кто хочет закончить неделю в хорошем настроении. Парни ходят для того, чтобы не брать два часа трубку. Девчонки медитируют за приятной мелкой моторикой. Профи изготавливают скульптуры и объекты коллекционного уровня. Творчество, свобода, керамическое братство и много возможностей открыть в себе что-то новенькое.

До 25 ноября сразу в двух помещениях парижской галереи Mennour (5 и 6 rue du Pont de Lodi) идет выставка Даниеля Бюрена. Я неравнодушна к художнику с тех пор, как впервые увидела полосатые цилиндры у Пале-Рояль. Его раскиданные в самых известных публичных пространствах мира оптические игрушки — пир души минималиста. У Меннура Бюрен совсем ‘распоясался’ и выдал каскады оптических призм, меняющих вид галереи и улицы, и восприятие себя в этом месте зрителем.