Тот случай, когда хочется просто написать ‘крутая книга’. Потому что до сих пор больно, что один из самых благородных и талантливых людей ушел так рано. Наш связной между дном и элитой, знаток архитектуры и живописи Венеции, носитель неуклюже обаятельной до мурашек улыбки. Внутри есть редкие тексты и фото из семейного архива. Та, где Сергей закуривает на вручении Оскара — глубины бездонного колодца, как и он сам.

В Доме Радио нельзя фотографировать. Место, где бился слабый пульс блокадного Ленинграда — режимный объект прямо сейчас. И как говорит медиатор Саша, все сложнейшее оборудование по оповещению города в самом рабочем состоянии. Тем не менее, пару карточек мне разрешили, после чего телефон был забыт на 2 часа. За это время тебя погружают в историю здания 1914 года постройки, что было Благородным собранием, лазаретом японского Красного креста, Пролеткультом, кинотеатром ‘Колосс’, местом производства оловянных пластинок, собственно, Ленинградским радио, ну и, наконец, стало резиденцией Теодора Курентзиса. Предводитель MusicAeterna подчинил себе всех местных духов, не иначе. В доме легко и свежо, а в каждой комнате или зале что-нибудь да репетируют: мы ходили по шести этажам под грядущего Малера. Экскурсия насыщена деталями до предела: здесь работала Ольга Берггольц — и ты слушаешь, как она читает стихи. Тут показывали ‘Крестьян’ Фридриха Эрмлера — смотрим нарезку культового кино 1935 года. Там танцевали бал и играли в бильярд — свечу фонариком в потолок и утыкаюсь в роспись репинского ученика Гавриила Горелова. Но мощнейшее впечатление все же произвела акустика и сама сила звука: в крыле, где в начале Первой мировой располагалась часовня, включают запись православного богослужения на японском. И оно никак не отличается от церковнославянского. Потому что в жизни, кроме слов и смыслов, иногда важен просто верный ритм.

В Петербурге новый бум гастрономической искренности. Вчера владельцы ‘Ипполита’ открыли ‘Наденьку’ — третью рюмочную-погодка (средний проект зовут ‘Федя, дичь!’. Что поражает, места, где отродясь не бывает рекламы, включая свежую ‘Наденьку’, забиты до отказа. И это классная публика. Не в московском смысле повышенной платежеспособности, а по типу характеров. В ‘Феде’ есть и студенты, и пенсионеры, и интуристы, и модники первого ранга. Топовые сосиски в тесте и чебуреки уплетают все категории гостей, просто кто-то начинает пить водку уже в полдень. В ‘Наденьку’ стоит идти за виртуозно воссозданными вкусами детства с поправкой на то, что готовили хорошо разбирающиеся в качественных продуктах взрослые: ледяной оливье, нежная котлета в булочке, хрустящие орешки с грамотно свареной сгущенкой. Поход в рюмочную не предполагает вообще никаких ожиданий — и поэтому бефстроганов с пюре и малосольными огурцами рвет крышу.
Срывает ее, кстати, под Адель и стойкое зарубежное диско. В дальней комнате — рядовая советская кухня и обои из ‘Иронии судьбы’. За баром татуированная молодежь и парочки на свидании. Бронировать нельзя. Все предельно честно и понятно. Как сосиска в тесте.