Культура, сумевшая выбраться из сугроба и зверства, производит такое общество, где вежливость и взаимоуважение не являются приятной неожиданностью. Это скорее хамство и грубость экзоты. В развитой повседневности реакция на них будет такой же, как на трансгендера в советском трамвае. У меня с этим сложности… [...] Меня этот тотальный “найс” пугает – пугает, как и всякого, кто прибыл из мест, где мягкость считается слабостью, а вежливость – тем способом, с помощью которого хлюпики упрашивают “настоящих мужчин” не отрывать им их интеллигентские уши.

http://dadakinder.com/2017/03/toothless/

Что может быть лучше весны, когда из смерти прорастает ветка? На скелетах деревьев распускаются запахи. Под воздействием марта корейские старики в общественной джакузи прекращают свои тоскливые песни, опускаются в хлорку и моргают оттуда на молодых спасательниц в шлёпках. Один из этих кайманов поинтересовался женат ли я.

http://dadakinder.com/2017/03/spring-spring-spring/

Открывая Адэ, я переношусь на другой конец света. Её кожа всегда раскалённая, как у безумца. Жар протекает сквозь неё из Нигерии. В Адэ нет ни капли севера. Она – йоруба, человек тонального языка. Этот язык лежит в основе её восприимчивости. Будто она мыслит не словами, и даже не образами, а чистой сенсорикой. Это открывает между нами давно забытый, глубоко животный канал. Язык становится необязательным – общение происходит и без него: трутся токи, что-то первичное, доречевое, некая экологическая интуиция. Я на белой ладони Адэ очевиден. Мне не удаётся скрывать свою симпатию к этому новому другу, который увлекает меня в свой мир.

http://dadakinder.com/2017/03/ade-vussy/

"У нас в Донецке ничего не осталось, к сожалению. Прожив всю жизнь в бетонных сотах, я мечтал курить шишки на своей веранде, блин. Мы с женой 3 года строили дом, выгнали два этажа в хорошем районе – 10 минут от аэропорта на машине. Все работы закончили, пожили в нём 6 месяцев и всё. Так, знаешь, резко всё началось. Я первые три дня глазам не верил, а когда к нашему дому прилетел один из первых снарядов, и оторвало голову бабке, которая жила по соседству, мы взяли ребёнка, сели в машину и уехали. Я до сих пор не знаю, как звали эту старушку, я её изредка встречал, но когда увидел её без головы, то рыдал так, как не плакал в 6 лет за просмотром Кинг-Конга. В общем, мы забрали только документы и всё. Нам повезло – уехали мы вовремя. Друзья говорят, что от нашего дома ничего не осталось, одна пробитая коробка. В наш район даже бомжи не лезут помародерствовать – неизвестно когда прилетит…"

http://dadakinder.com/2017/04/friend-from-donetsk/

Как и всякий человек сложного опыта, эмигрант не умеет говорить о погоде, и является слишком тяжелым собеседником для всех оседлых и местных с этой их болтовнёй о соусах и детях. Мы те самые люди, с которыми что-то случилось, и чего не объяснишь тому, кто не был в этой мельнице судеб. В разгаре вечеринки студентка арт-колледжа в шляпке говорит тебе какую-то хуйню про феминизм в клипах Канье Уэста, а ты – это арабские женщины с кислотными ожогами на лицах, профессора, разгружающие апельсины, и бежавшие с плахи африканские геи. Всё, чем ты можешь ответить ей на поток цитат из учебников – это сырые струпья жизни. После этого воздух в комнате становится свинцовым. Легче просто молчать, положив ладошку на её либеральную pussy.

http://dadakinder.com/2017/04/itches-of-the-windyones/

Наблюдая сюжет о танцевальном подполье в Киеве и Донецке, я не могу отделаться от воодушевляющего впечатления, что в Украине разверзается новое, совершенно параллельное поколение. Оно состоит из людей, которым настолько чужда война, что они умудряются производить в её разгаре свои альтернативные реальности. В этих зазеркальях и отдушинах, на фоне такой молодёжи, националист, как и его главный любовник совок, кажутся чем-то винтажным, какими-то вымирающими пережитками. Рейверы не носят вышиванок и принадлежат более обширному, наднациональному племени...

http://dadakinder.com/2017/04/new-ukrainian-youth/

Девушка Ланики уехала на конференцию в Испанию, оставив ей пустую квартиру в корейском квартале. “Проклятые лесбиянки!” — говорит мне Ланика. Я пытаюсь понять, как это согласуется с её Эрикой. “Да я просто ненавижу ярлыки: геи, лесбиянки, мужчины, женщины… Человек тебе либо нравится, либо нет. Вот и всё. Но им, видите ли, подавай сознательность, на ЛГБТ-митинг пиздуй. А я не хочу ходить с табличкой “ЛЕСБУХА” на лбу. У меня, блядь, есть имя. Я – человек, и мне нравятся люди: и парни, и девушки. Не важно, кто ты – я тебя доведу до оргазма. Общество требует от меня определиться. Я могу быть гетеро, могу быть лесбиянкой, – это считается нормальным. Но если я би, то у всех для меня одно слово – шлюха”

http://dadakinder.com/2017/04/lonneika/

“Мое лицо снесло выстрелом из дробовика. А ты почему решил стать художником?” – спрашивает Джерри, добродушно моргая единственным глазом. Я не могу найти в его лице точку опоры – всё в нём вопит; за что зацепиться, куда смотреть, на чём остановить свой взгляд: торчащий клык, дыра по центру головы, нос набекрень? Я выбираю уцелевший глаз – мутный, как колба со смогом. “Та он еле видит. Но зато он есть – с ним лучше, чем без него, — гогочет Джерри. — Ты мне ответишь на мой вопрос, или так и будешь стоять-охуевать?”

http://dadakinder.com/2017/04/jerry-from-skid-row/

Бежать некуда – весна повсюду. Эм попробовала секс втроём, и теперь ходит по миру с полуопущенными веками – её зрачки плавают в молоке. Парень напротив ласкает скулы своей возлюбленной; ныряет ладонью в её бездонные волосы, касается губ, погружается в ухо и… вычищает из него серу. Это зрелые отношения. Любовь не брезгует. “Молодой человек, не могли бы вы оголить для меня свою ступню?”, – спрашивает меня бездомная помада с бородой, а Джанис смеётся: “Кто бы мог подумать, глядя на мои детские фотографии, что я вырасту шлюхой?”.

http://dadakinder.com/2017/04/spring-crush/

Одной из характерных особенностей современных коммуникаций является то, что всякое сообщение звучит и воспринимается одновременно во множестве разных контекстов. Так, например, критика положения женщин в ряде мусульманских обществ автоматически стимулирует анти-иммиграционную риторику, и наоборот – левый протекционизм в отношении Ислама способствует не только толерантности к мигрантам в Европе, но и сохранению тех консервативных культурных установок, которые, собственно, и приводят к кислотным ожогам на женских лицах. Это – прямое следствие глобализированной информационной среды.

http://dadakinder.com/2017/04/transthinking/

У всякой нации имеются свои радикалы, которых хлебом не корми – дай подушить, позапрещать. Не важно, война или нет – они найдут повод ненавидеть. И, тем не менее, нельзя позволить ни Кремлю, ни воинственному националистическому меньшинству убедить украинское общество в безальтернативности национализма. Важно нарушать этот монотонный квази-патриотический гул. Украинцы, которые заинтересованы в такой Украине, где найдётся место разным из нас, должны выговаривать Украинское за пределами националистического нарратива.

http://dadakinder.com/2017/04/anti-ukrainian-nationalism/

Поцелуй ускользает, и я снова нахожу себя острым, как сабля, на перекрёстке между коричневой рубашкой и красной армией. Было бы здорово исчезнуть, и никогда сюда не возвращаться, но для этого поцелуй должен длиться вечно, и, значит, свобода невозможна. Либо любить, либо зверствовать.

https://dadakinder.com/2017/05/hearts-and-swords/

Именно разнообразие является тем универсальным критерием, который отличает цивилизованное общество от очередного фашистского кошмара. “Когда мы видим однородную толпу, то понимаем – что-то здесь не так,” – горланит с первомайской трибуны профсоюзный лидер; красивый и чёрный, как шлем Дарта Вейдера. И, всё же, разнообразие убеждает меня не столько своими политическими декларациями, сколько повседневной жизнью: улицей, по которой движутся порталы за тридевять земель. Взять, к примеру, Джордан. Притягательность её красоты имеет простое объяснение: Джордан является результатом смешения ирландской, немецкой и эфиопской кровей. Из этой смеси происходит её рыжее афро и карамельная кожа на стыке двух рас. “Мои немецкие предки были нацистами. Но потом моя бабка влюбилась в чёрного парня, и они сбежали из Европы в Америку. Тут у них родилась моя мать, позже вышедшая замуж за ирландского иммигранта.” Иными словами, красота Джордан была бы невозможна, если бы не общественный дизайн, который включает в себя возможность содружества пришлых – страну иммигрантов.

http://dadakinder.com/2017/05/diversity-is-everything/

Парень нагрелся, отстегнул протез, и прыгает теперь по проезжей части на своей единственной конечности. Автомобилисты в ярости: жмут на клаксоны, “fuck you!” кричат, – а он в ответ только лает и ухахатывается.

— Город ёбаных психов, – говорит Джо. Ему где-то под 70, и я часто встречаю его на кофейных верандах Кориатауна. Всякий раз его жилистые чёрные руки что-то возбуждённо записывают на салфетках.

http://dadakinder.com/2017/05/sugar-joe/

Всякий раз, когда случается очередной произвол, будь то трамповский Muslim Ban, или запрет в Украине неугодных взглядов и сайтов, в дискуссиях по этому поводу возникает весьма характерный тип комментатора. Вместо того, чтобы поддержать или осудить репрессии, он утверждает, что их жертвы действовали бы точно так же, как и их угнетатели, если бы пришли к власти. С одной стороны, это так – человек, безотносительно за Гитлера ли он, или за Христа, таит в своих недрах зверюгу. Однако ничего сенсационного тут нет – это просто факт о всех нас, какими бы милахами мы себе не казались. И, всё же, сей факт подаётся с разоблачительным пафосом, и будто бы отменяет необходимость возражать произволу.

http://dadakinder.com/2017/05/if-you-were-us/

Так получилось, что весеннее обострение репрессий в моей стране пришлось как раз на тот момент, когда я с воодушевлением открывал для себя иную Украину – не столько даже позабытую, сколько попросту незамеченную: во-первых, футуристов 20-х годов во главе с Михайлем Семенко, во-вторых, музыкальный андеграунд 90-х в лице Игоря Цимбровского и Светланы Охрименко. Слушая их грустные завывания в вечность, я думал о том, почему мечты и старания этих людей так ни к чему и не привели – Украина всё равно оказалась страной казаков и запретов. Если какие-то прогрессивные явления и возникали в её недрах, то лишь в качестве аномалий, которые тут же затаптывались, не успевая состояться, и оплодотворить будущее. Их выживание было возможно разве что в эмиграции. Собственно, об украинских футуристах я узнал из книги, написанной в Канаде, а “завывания в вечность” дошли до меня только благодаря тому, что были изданы в Польше. Получается, что всё штучное из украинского контекста интересно кому угодно, кроме украинцев.

http://dadakinder.com/2017/05/fortress-of-oblivion/

Из всех возможных диктатур самой едкой является повседневность: жизнь в инерции повторяющихся действий, маршрутов, лиц, соображений… Всё это образует привычку: автоматическое бытие, которое удобно постольку, поскольку не требует усилий – достаточно попадать в ритм, соблюдать униформу каждого дня, и “всё в порядке”. Порядком становится сам ритм. Всё, что из него выпадает, вызывает у автоматизированного им субъекта чувство ускользающей из-под ног почвы. Отсюда – беспокойство, и враждебность ко всему иному, возникающая не из зашоренности или каких-то политических директив, а в качестве естественной реакции на угрозу. Порядок ритма попросту не предполагает других барабанов. Какими бы они ни были, столкновение с ними сулит какофонию. Их смыслы не имеют значения. Само их другое – угроза. В итоге, ничто не способно произвести большего консерватора, чем тихий фашизм повседневности – почти незаметный, по-своему даже нежный. Такой фашизм не сводится к правому. Его механика не зависит от политических ориентаций, и способна охватывать собой любую жизнь и любую философию.

http://dadakinder.com/2017/05/resist-the-rythm/

Возможность записать существ, всосать их в аппарат, как призраков из “Охотников за приведениями” – нечто настолько же повседневное и немыслимое, как и процесс деторождения: человек растёт в человеке, а потом выползает весь скользкий наружу… В это зрелище было бы трудно поверить, если бы оно не творилось сплошь и рядом. Вот и кино – уж вроде как привычно, а с другой стороны – не удивительно ли мочь умереть, и остаться живым на экране? Зачем нам могилы, если есть киноплёнка? К чему имя на камне, если камера помещает всякого в вечность?

http://dadakinder.com/2017/06/life-sucking/

Почему можно одеваться, как в прошлом, и нельзя думать, как в прошлом – быть, например, фашистом? Это только кажется, что борьба идёт между современностью и консерватизмом. В действительности пиздятся сплошные староверы. И Трамп, и новые левые – явления того же порядка, что и ряженные в старьё из 90-х модники. И там, и там речь об озирании в прошлое. ИГИЛ – это ведь тоже хипстеры. Просто из-под другого хэштэга. Все дрочат пусть на разный, но винтаж. Суть некрофилии от этого не меняется – бабушка ебала кадавра.

http://dadakinder.com/2017/06/we-are-kaka/

Новое поколение выходит на анти-коррупционные митинги раньше, чем теряет девственность. Коллективная сознательность превозмогает гедонизм эго. Я, – человек, упрекавший хипстеров в аполитичности, и мечтавший о возвращении буйной молодежи из книжек про 60-е, – должен быть счастлив. Казалось бы, вот оно время, которое я выкликал. Да только где новые смыслы? По останкам либерализма карабкаются внуки старых идеологий – alt-rights и new lefts. И для тех, и для других характерна нравственная готовность душить за ценности.

“Миллениалы закончились, – говорит К., профессор американского колледжа. – Я это чётко вижу по новым студентам. Миллениалы были аполитичными, мол, вот я, и я что-то такое себе чувствую, давайте все на это смотреть, и вот, кстати, гаджет, красивый стул, здоровая еда… Но мои новые студенты уже не такие. Они требуют от меня мораль. Требуют, чтобы я не просто рассказывал им про трансгендеров, но и сообщал, что трансгендеры – это хорошо. То есть, понятно, что это хорошо, но я-то вижу свою преподавательскую функцию в донесении информации, а не её оценке”.

http://dadakinder.com/2017/06/new-normals/