​​Узнал слово, которого нет в русском языке, но чувство, которое оно обозначает, известно каждому – hiraeth.

Хирис – это тоска по месту, времени или состоянию, которого больше нет, а, может, и не было. Невосполнимая тоска; тоска, которую нельзя исправить, можно только принять.

Акцент на невосполнимости, на окончательной и бесповоротной утрате чего-то, его осязаемой недостижимости, отличает хирис от более общего понятия ностальгии, распространяющейся и на вполне досягаемые вещи.

Ностальгируя по лесам штата Вашингтон, я могу в них вернуться, но я не могу вернуться в несуществующий мир: к столу, за которым собралась вся моя семья, поскольку некоторых из нас уже нет в живых. Можно отправиться к дому, где в почву твоего черепа были посажены семена поцелуев, но дом перекрашен, и садовника нет. Улица детства есть как сумма бровок и асфальта, но расположена она уже в другой стране – и детства нет, и времени, и ты – другой. Поэтому и улица другая.

В общем, в отличие от ностальгии, хирис тоскует не просто о том, что было (прошлое), а о том, чего не стало (утраченное).

Остывая в потоке времени, скорбь по местам и событиям становится хирис: мягкой тоской – меланхолией фиалки, распускающейся, вопреки наступу ночи, и совершающей контранступ лепестка и аромата. От всего этого шмель падает в траву.

Хирис является частой спутницей путешественников, иммигрантов, беженцев – людей из лодок и поездов; теней, живущих на чемоданах, в пути – вдали от дома, в поисках дома, нервно прикладывающих себя к городам и людям в надежде, что в этот раз кусочек пазлика нырнёт в родное место на картине.

Нет, хирис – это не озирание. Это осознание, что прошлое прошло, и всякий раз, когда ты озираешься, оно становится ещё более расплывчатым, призрачным, и вот уже кажется, что приснившимся. Прощаясь с прошлым, ты освобождаешь место для будущего, чья хирис будет ссылаться на твоё настоящее. Поэтому имеет смысл наполнять сегодняшний день событиями, достойными грядущей тоски.

Другим сообщением хирис является то, что дом – это не место на карте, а чувство; состояние, которое переживаешь ты – и, значит, дом внутри тебя. Дело за смычкой себя с чем-то прочим, и внешним, и кем-то другим – за нашим совпадением домами.

Дом не собрать в пучок. Не свести к помещению. Дом – это цель, к которой мы стремимся: место гармонии и покоя, которые, как сахарные кубики в подзорной трубе хирис, невозможно лизнуть, но можно желать, и в этом желании идти вперёд по пути поисков и трансформаций.

Я думаю, что дом – это любовь, семья и свобода – действительные предметы тоски в вампирском мире. Когда тебя охватывает страсть, и ты целуешь девушку, парня, или любое прочее целовальное существо, из трещинки в порядке угнетения светит солнце свободы. Оно же светит, когда мы поддерживаем друг друга, вопреки наитиям рыночной обезьяны. Ещё когда горит ментовское авто, дома панов, сами паны, и панские порядки…

Чем больше прекрасных событий, тем больше тоски. Главное нею не травиться, не вязнуть в озираниях, а превращать зуды в действия. Восполнять образующиеся дефициты новыми событиями. Производить воспоминания. Помнить, что главное – любовь, а цель – свобода.

@dadakinder

​​Усатый очкарик на фото – Робби Башо (Басё) – один из богов американского экспериментального фолка; певец, пианист, и ученик Али Акбара Хана, применявший метод игры на индийском сароде к акустической гитаре.

Я вспоминаю о Башо всякий раз, когда речь заходит о роли жизненного опыта в искусстве. И том, почему никакой AI, на любом уровне технического совершенства формы, не сможет ни обойтись без человека, ни тем более превзойти его в деле выжимания сердца на холст.

Сколько ты не закачивай в машину все картины мира, в её данных всегда будет дыра на месте чувства, которое является причиной искусства, и диктует силу нажима, длину штриха, глубину вопля…

Что не способно радоваться и страдать, тому нечего петь, и нечем теребить наши бубоны. Остаётся либо произвольно переваривать материал, складывая из него холодные коллажи безукоризненной пустоты, либо – быть сачком, нуждающемся в человеке, который может ловить с его помощью искры жизни.

Башо осиротел в раннем детстве, попал в приют, и спустя много лет написал об этом песню «Плач сироты» (1978), в которой выразил боль разрыва с родителями и надежду на встречу с ними. В авторских примечаниях к ней значится: «Всем маленьким сиротам радуги; и пусть они найдут нежную руку Творца».

Словом не передать, что творится в «плаче» Башо с голосом и пианино, но вот вам мой вольный перевод его текста. Сама песня доступна по ссылке.

(Куплет 1)
Рождённый только для любви и больше ничего
По нищете отдали они прочь его
Дождётесь ли
Дождётесь ли меня?

(Куплет 2)
Мои волосы были черны, а глаза ясны
Не радовали взор родителей они
Дождётесь ли
Дождётесь ли меня?

(Припев)
Я буду ждать тебя там у реки, любовь моя
Я буду ждать тебя среди деревьев там
Дождёшься ли?

(Куплет 3)
Каштановым было моё лицо, а волосы длинны
Срезали волосы и заглушили мою песнь они
Дождётесь ли
Дождётесь ли меня?

(Куплет 4)
Всю свою жизнь я вынужден бродить
И никакое место мне не может домом быть
Дождётесь ли
Дождётесь ли меня?

(Припев)
Я буду ждать тебя там у реки, любовь моя
Я буду ждать тебя среди деревьев там
Дождёшься ли?

@dadakinder

​​Стараниями голливудского тамады, мир обсуждает отца атомной бомбы Роберта Оппенгеймера. Предлагаю вспомнить то, о чём не расскажет имперский экран – откуда у «отца» уран, позволивший стереть с лица земли сотни тысяч мирных жителей Хиросимы и Нагасаки?

2/3 урана для Манхэттенского проекта были взяты из рудника Шинколобве в Конго – уникального месторождения, обнаруженного в 1915-м году. За 30 лет до этого Король Леопольд II провозгласил Конго собственностью бельгийской короны. До 15 миллионов конголезцев стали жертвами принудительной добычи каучука, слоновой кости, золота и древесины.

Большинство известных вам фото с африканцами на цепях были сняты именно в Конго. За неповиновение колонизаторам здесь отрубали кисти рук, а детей отправляли в европейские зоопарки. За 20 лет подобного менеджмента население Конго сократилось на 1,5 млн.

Рубить руки перестали только в 1908-м году, когда на место короля пришли капиталисты, заменившие ножи на плётки с железными наконечниками.

Впрочем, речь об уране…

…до открытия деления атома (1938), уран считался побочным продуктом добычи радия. Однако на пороге WW2, Эйнштейн написал Рузвельту письмо, в котором объяснил, в чём прикол урана, и что за бомбы можно из него лепить. Все возбудились, и бросились в Конго («самый важный источник урана»).

Что такое колониальный рудник? Это концлагерь. Люди, жившие в нём, работали за копейки, выгребая голыми руками тысячи тонн радиоактивной руды. Свобода их передвижения была ограничена, а профсоюзы запрещены. Несмотря на это, рабочие боролись за свои права и периодически бойкотировали производство, в результате чего им либо повышали зарплату, либо расстреливали, после чего хозяйский громкоговоритель требовал вернуться к работе.

Владельцем шахты Шинколобве была бельгийская компания Union-Minière. Глядя на сгущающиеся коричневые тучи над Европой, её директор Эдгар Сенжье обеспокоился будущим своих активов, и договорился с Вашингтоном о вывозе урановой руды из Конго в США.

После WW2, технологии обогащения урана позволили США закрывать свои нужды за счёт других, менее фертильных шахт. Однако необходимость контролировать Конго сохранилась – в частности, чтобы предотвратить попадание Шинколобве в руки конкурентов по Холодной войне (СССР).

Именно поэтому, сразу после провозглашения независимости Конго (1960), США поддержали военный переворот диктатора Мобуту, в процессе которого был убит национальный герой и символ деколонизации Патрис Лумумба. В Конго был введён однопартийный режим, ставший гаванью всем правым движениям в регионе. Кончилась эта история глухой нищетой, чередой военных конфликтов, расстрелом студенческой демонстрации, и соучастием в руандийском геноциде…

В 1946-м году Сенжье стал первым иностранцем, получившим американскую медаль «За заслуги». Позже выяснилось, что во время войны он продавал конголезский уран не только американцам, но и нацистам.

Что до Шинколобве… в конце века там проживало порядка 15,000 рабочих с семьями. Когда шахту закрыли (2004), многие из них были вынуждены заняться подпольными раскопками её радиоактивных территорий в поисках ценных металлов. Наступившая эра «борьбы с мировым терроризмом» обрушилась на эту лавочку военными рейдами «во избежание попадания урана в руки террористов».

Радиоактивные вещества из шахты попадают в воду, отравляя растения, животных и людей. Американский городок Оак Ридж, где очищали руду из Конго, до сих пор даёт повышенную статистику раковой смертности, а могильник с её отходами в Сент-Луисе будет токсичным ещё тысячу лет.

Без конголезского каучука трудно представить историю автопрома, а без урана – атомной энергетики. Пришлые «светочи прогресса» (сегодня – во главе с Китаем) продолжают освоение этой страны, чьи богатства сделали её лакомой жертвой вампиров всех мастей.

Конго богата ресурсами, которые играют ключевую роль в современных технологиях (кобальтом, колтаном, медью, нефтью). Стоимость неосвоенных природных богатств: $24 трлн. Экспорт: $22 млрд. Несмотря на это, 60 (из 100) миллионов конголезцев живут на $2.15 в день.

@dadakinder

​​Спорить о том, была ли смерть Пригожина смертью или выходом на пенсию – не интересно. Интересно, кто займёт его место в системе. Ведь оно пусто не бывает. Тем более, когда это место человека, решавшего самые грязные задачи путинского режима в Сирии, Африке, Украине; куратора ботоферм, фигуранта дела о вмешательстве в американские выборы, военного преступника и героя России.

Покамест режим побеждает. Ведь что произошло? Провальный «мятеж» Пригожина, который с высокой вероятностью мог быть обыкновенным договорняком, выполнил функцию стресс-теста для системы. И показал режиму её слабые места на всех уровнях – от провинциального постового до генерала Суровикина.

Что было дальше? Дальше режим послал обществу сигнал, отправив за решётку правого Гиркина, левого Кагарлицкого, и приговорив либерального Навального к 19 годам колонии. То, что все эти люди до сих пор живы говорит о том, что ещё не вечер.

Убийство Пригожина является в каком-то смысле запоздалым актом и, как всё у Путина, смазанным, открытым для конспирологии и разночтений. Они как бы там, но «их там нет». Война идёт, но это «не война». Зачем-то выдумываются дела, чтобы устранить соперников за ясно какие проступки. И вот уже мятеж, который не мятеж, подавлен, а его лидер – мёртв, и всё равно нет в этом прямоты. Есть скандалы, интриги, расследования. Но главное – подлая серость, невнятность, муть.

Раньше я воспринимал это как симптом если не слабости режима, то его незрелости, мол, не расправил ещё плечи коричневый атлант. Однако плечи и сам «атлант» – тоже серые. И всё это, похоже, просто такой гебешный стиль, в чьем малиновом пиджаке из постсоветских 90-х скрывается не Дугин, и даже не Сорокин, а Пелевин и Миша Круг.

@dadakinder

​​Пока в колониях свободного рынка продолжается дерегуляция вампиризма, метрополия переживает профсоюзный ренессанс. За 8 месяцев 2023-го года в США прошло порядка 200 забастовок – в том числе, на крупнейших предприятиях империи (UPS, Amazon, Starbucks; и в Голливуде). В них приняло участие 320,000 рабочих – примерно в десять раз больше, чем два года назад. Бастуют медсёстры и доставщики, актёры и сценаристы, ресторанные и отельные работники. К ним обещают присоединиться 150,000 работников автопрома. Всё это вселяет надежду на историческое возвращение рабочего класса.

1

После Второй Мировой Войны и до начала 1980-х на забастовку выходили от одного до четырёх миллионов американцев ежегодно. Рыночный Термидор, устроенный шайкой рейгановских неоконов и клинтоновских неолибов, фактически, раздавил профсоюзное движение, и изменил трудовое законодательство в пользу большого бизнеса.

Если в 1945-м году 34.2% американских рабочих состояли в профсоюзах, то к 2010-му году эта цифра упала до 10%. Во времена крепких профсоюзов (1948-1973), рост продуктивности (96.7%) сопровождался соответствующим ростом зарплат (91.3%). После разгрома рабочих организаций (1973-2013), продуктивность выросла на 74.4%, а зарплаты – только на 9.2%.

Впрочем, вампир так и не смог преодолеть противоречий собственной экономической модели, которая продолжает множить своих гробовщиков.

2

Сообщая о новой волне забастовок в США, хозяйские медиа акцентируют внимание на их экономических последствиях и угрозах. Это делается для того, чтобы навязать обществу нарратив: страйк – это вредно для бизнеса и опасно для рабочего.

При этом, левая пресса иногда так увлекается описанием несправедливостей, что забывает рассказать о самом главном – победах рабочих в борьбе за свои права.

Рассказывая только об угнетении, мы питаем образ истории, в которой рабочий предстаёт беспомощной жертвой, а босс – непобедимым злом. Реальность классовой борьбы сложнее: рабочий является не только жертвой эксплуатации, но и творцом, чей труд создаёт богатство общества – в том числе, благосостояние босса. Иными словами, рабочий зависит от босса, но и босс зависит от рабочего. Вокруг этой взаимозависимости и происходит классовая борьба, в процессе которой стороны переживают свои победы и поражения.

3

Новой исторической победой рабочего класса стало решение Национального бюро по трудовым отношениям (NLRB):

Если большинство работников компании объединяются в профсоюз, работодатель должен либо его признать, либо подать запрос на голосование о его признании в NLRB.

Любая попытка подавить профсоюз (например, уволив его организаторов, как это делалось все последние 40 лет) признаёт его на автомате, и обязывает босса вести с ним переговоры.

Более того – NLRB заблокировало возможность затягивать проведение выборов – ещё одно классическое средство борьбы с профсоюзами.

Иными словами, в столице капитализма, после более полувека безнаказанного произвола кровопийц, рабочий класс только что вернул себе возможность для полноценной профсоюзной деятельности.

Рабочие больше не должны спрашивать у босса разрешения на создание профсоюза. Отныне они могут ставить его перед фактом.

Такого прорыва не было со времён Акта о трудовых отношениях (1935). Что только ещё раз доказывает: сила рабочего класса зависит от его организации и коллективной борьбы за свои права.

@dadakinder

​​Инклюзивность военного времени: в соответствии с новым приказом Министерства обороны Украины, героями могут становиться неврастеники, эпилептики, и склеротики; люди, страдающие паническими атаками, диссоциативным расстройством, реактивной депрессией, фобиями, приступами, спазмами, внезапной потерей сознания, дегенерацией моторики; болезнями Паркинсона и Альцгеймера, ВИЧ-инфекцией и диабетом, хроническими заболеваниями крови (например, при гемофилии она плохо сворачивается, затрудняя остановку любого кровотечения), болезнями эндокринной системы (влияют на психику и выносливость, способность к концентрации внимания, терморегуляцию и другие функции).

Хорошо, что у нас достаточно опытных грантососов, годами строчивших неоколониальные минеты, и ныне способных разжевать нам своими разработанными ртами целесообразность такой «дайвёрсити», «бадипозитивности» и «нейроразнообразия». А то ведь можно и не догадаться, что психопатам с ВИЧ-инфекцией нужно срочно дать гранату, понадеявшись, что приступ склероза и эпилепсии начнётся у них после того, как они её метнут, а не на моменте извлечения чеки.

Впрочем, и грантососы скоро будут не нужны, потому что объяснять что-либо в подобных терминах станет незачем. Государство, додумавшееся до такого варварства как отправка на войну людей с расстройствами психики, хочет запретить своим невыездным и фертильным мужчинам получать второе образование. Что с режимной точки зрения, конечно, правильно. Чем менее образованным будет население, тем проще будет ему объяснять, почему молодые люди должны патриотично подыхать за такую Родину, которая готова посылать на убой кого угодно, кроме олигархов и коррупционеров.

@dadakinder

​​Когда одна работа переходит в другую, а смена растягивается до 10-и, 12-и, 15-и часов, моё сознание становится ясным, как льдина. Разговоры о «нации», «гендере» и «метанарративах» начинают казаться пением птиц. Я не хочу сказать, что эти песни не важны. Я просто понимаю, насколько далёкими являются их звуки от жизни большинства.

1

Речь не о том, какие взгляды поёт птица. Речь о том, что всё, чего я хочу в конце трудового марафона – это тёплой еды, тихого вечера, доброго фильма, и крепкого сна. По пути ко всему этому я открываю зев социальной сети, натыкаюсь на очередной пост «о будущем народа», и заключаю, что эти посты пишут и читают люди с избытком свободного времени. Им не нужно бороться за хлеб. И именно потому, что им не нужно за него бороться, они не понимают сути этой борьбы и рабочего дела. Их жизнь творится на другом уровне. Нею движет не нужда, не угроза голода, улицы и смерти, а желание улучшить своё лучшее положение. Иными словами, их борьба не за хлеб, а за жир.

Я это не в укор, а к тому, что разница в опыте затрудняет эмпатию. Представители разных классов находятся в разном положении и обладают разными, часто конфликтующими интересами. Из этой разницы возникает культура, сотканная из текстов, написанных классом, который понятия не имеет о жизни большинства, и поэтому не сознаёт преступления, которое совершает правящее меньшинство.

Этот говорящий, пишущий и читающий класс не стремится упразднить хозяйский порядок – разве что улучшить его, сделать эксплуатацию гуманной, а несправедливость демократичной. Потому что подсел. И занимает в порядке угнетения более выгодное положение, которое даёт иной образ реальности, нежели та, в которой живёт большинство.

Сочувствуя рабочим, лучшие представители промежуточного класса пытаются выражать положение, в котором не находятся, и петь в интересах тех, чьи интересы угрожают их собственным. На практике их риторическая демократия заканчивается там, где начинается частная собственность, и является иллюзией в мире, производством которого управляет не демос, а начальник (царь), совет директоров (политбюро), их банкиры, элиты, менты.

Интеллигенция данного класса любит мёртвых революционеров именно потому, что они мертвы, и в этом состоянии безопасны. Их трибуны дают возможность говорить правильные вещи, чувствовать себя «хорошим человеком», и оставаться в положении ненасильственного бездействия – парить над торжеством несправедливости, дающей возможность парить.

2

Рабочий кажется немым. Ведь у него нет ни времени, ни сил писать и читать тексты. Когда же микрофон попадает в его руки, он обнаруживает, что у него нет слов, кроме хозяйских. Хозяин дал ему язык и образ человека – понимание, что быть человеком значит быть, как хозяин: набивать щеки, переступать через ближнего, и делать вид, что ты – самый порядочный из мудаков.

Гуманитарии среднего класса пытаются вооружить рабочих «культурой», не понимая, что рабочий не общается с миром стишками. Речь не о том, что стишки не нужны. Речь о том, что труд говорит на языке профсоюза и забастовки, условий контракта и регуляции усилий на производстве. Борьба рабочих происходит на работе.

Демократия зависит не от того, что мы думаем, а от того, что мы делаем; как производим и распределяем блага – в руки какого класса отдаём плоды труда; способствуем ли росту ассоциативной и переговорной силы рабочих?

Ясно одно: сытый голодному не товарищ. Никто не добрый, и не злой. Всё хочет жить и действует, исходя из своих интересов, которые зависят от класса.

Не стоит ждать добра от тех, кто над тобой. Не стоит апеллировать к дыре на месте совести вампира. Как и пьянеть от милых либеральных песен. За холстом на камине «гражданского общества» – жизнь рабочего большинства, внутри которого и нужно выстраивать фундамент будущей демократии. Демократии, которая начинается не с банта и памфлета, а с организации на производстве – в точках творения вещей и благ.

PHOTO: Kristi McCluer

@dadakinder

Из недр времени всплыла яркая и, по нынешним меркам, страшно неприличная кинохроника. Её авторы совершенно искренне пытались выразить прогрессивную повестку дружбы народов, и, в контексте 1970-х, это у них получилось. Однако сегодня данное зрелище представляет собой дичайший концентрат всего того, от чего у прилежных выпускников кафедры постколониальных исследований взрывается тампон. Пройти мимо такого нагромождения стимуляций я, конечно, не мог. Предлагаю и вам заглянуть в этот обработанный мною пузырёк памяти. А заодно освежить в ней знания о ключевых концептах современной науки о колониализме.

@dadakinder

​​Побывал в странном мире. В него меня пригласила 80-летняя старушка из тикток-хауса, владельцы которого зарабатывают на кривляющихся ветеранах Вьетнамской войны.

«Это закрытое мероприятие в сообществе по приглашению, где предприниматели встречают инвесторов, а креативность – капитал».

И вот я в саду частного дома, среди людей с ухмылками самодовольных подлецов, поддерживаю беседу об импорте мрамора и перспективах крипты в Сингапуре.

Сад этот, впрочем, огород – мероприятие посвящено «устойчивому развитию».

«Когда мы купили этот особняк, то решили, что будем сами выращивать себе еду. Почему бы всем людям мира не создать такой огород на заднем дворе своего дома? Теперь мы сдаём это пространство брендам под ивенты об органических продуктах и зелёной сознательности. Это не основной, но весьма прибыльный бизнес».

Из кустов возникает фотограф: «Прошу прощения, дамы и господа, но мне нужно вас всех сфотографировать». «Смейтесь фальшивым смехом!», – кричит голливудская спиритуалистка, чьё лицо напоминает музей пластической хирургии. «Фальшивый смех выглядит настоящим на фото!». Публика взрывается фальшивым «ха-ха-ха». Не смеюсь только я и Мисс Швеция, которой я вручил бумажную визитку, и теперь она смотрит на меня глазами Греты.

Отступаю к курятнику, и замечаю, что в нём нет ни одной простой курицы – все моднейшие, редких пород и окрасов. Мне хочется выпить. Но это безалкогольное мероприятие. «Устойчивое развитие невозможно без здорового образа жизни».

Беру фрикадельку, а она веганская. Хватаюсь за мясной фарш, а он без мяса. Ни мяса, ни алкоголя. Только зубы, ожерелья и фальшивый смех.

«Между нами много общего», – говорит мне организатор данного ивента. «Вы родились в СССР, а я – в Китае. Мы оба понимаем, что коммунизм – это зло. Поэтому я создал этот клуб индивидуалистов, выступающих за основы американского образа жизни – рынок и рост. Чтобы решить все проблемы, человек должен освободиться от диктатуры общества и государства».

«Но есть ли индивидуальное решение у таких проблем как глобальное потепление?», – зачем-то спрашиваю я. Организатор хмурится.

«Борцы за всё хорошее любят вмешиваться в частную жизнь других людей, потому что у них нет своей. А я считаю, что у индивида должен быть выбор. В том числе, быть равнодушным. И жить свою жизнь в своё удовольствие».

Тут до меня дотягивается жилистая рука Элизабет, тикток-старушки. «Пластик – фэээ!!!», – шипит она, высунув жёлтый язык, и тащит меня за собой – к хозяйке мебельного бутика по имени Дебора, и спиритуалистке по имени Ли.

«Со мной произошла невероятная история, друзья», – говорит Элизабет. «Я поехала выгулять собаку на пляж. Когда мы туда приехали, я поняла, что не могу найти свои очки. В сумке нет. В машине нет. Где же они? Всё таки $600… И вот я вижу молодую семью, которая играет с моей собакой. А в песке рядом с ними угадайте что лежит – да-да, очки! Я говорю: это мои очки! А отец семейства такой: «Наша дочь нашла их в океане. Забирайте, конечно».

– Вау! – охает Дебора.

– Это не всё! Когда я вернулась домой, то нашла свои очки на столике в прихожей.

– То есть, теперь у тебя две пары очков за $600?

– Дело не в этом… Я после этого переродилась! Проснулась новым человеком.

– Как? В смысле? Почему?

– Потому что я всё поняла: это были звёздные люди. НЛО.

– НЛО?!

– Звёздные люди похитили меня, клонировали, и сбросили мою копию в океан. Так мои очки в нём и оказались. Со мной такое уже было в 1970-х…

– Вау!

Понимая, что она не шутит, я пытаюсь сбежать, но её пальцы сжимают мой локоть.

– А Анатолий вот из Украины!

– Вау! – говорит Ли.

– Вау! – говорит Дебора, и добавляет: война – это глупость. Пусть уже эти политики успокоятся. Подрались и хватит.

– Я буду молиться за Украину. Но и за Путина тоже. Чтобы из его сердца ушла эта злость, чтобы он стал добрым, научился любить…

– Правильно, Ли! А я вот ещё слышала, что украинцы плохо спят из-за сирен. Не спать вообще-то очень вредно. У меня однажды была бессонница. Это какой-то ужас…

@dadakinder

​​Открыл для себя забытого крестьянского поэта 19-го века Джона Клэра – «друга жуков и сверчков», «рыцаря сороконожки, облачённого в топкую мглу».

Клэр принадлежал к низшему классу сельских рабочих. То, что он стал поэтом – чудо. Из четырёх детей в семье он был самым слабым и считался «ребёнком, который умрёт» (в те времена двое из пяти детей не доживали до пяти лет). Однако, вместо него, смерть забрала сестёр. С ранних лет Клэр был вынужден батрачить от зари до зари. За 8 недель пашни он собирал сумму, необходимую для оплаты месяца учёбы.

В юности Клэр стал свидетелем того, как крестьянин упал со стога сена, сломал шею, и умер. Это его ошарашило. Он осознал всю перспективу бедности с её тяжким трудом и ранней смертью. Приступы тревоги и обмороки сделали его сверхчувствительным к миру, и одержимым надеждой, что писательство поможет ему освободиться от нужды.

Так нарождается поэт, спасающийся прогулками в травах и чащах; проживающий улиток и барсуков как чувственные откровения – мгновения триумфа над смертью.

«Как зелен лес! Как свеж весенний воздух!
Куда ни поверну — вокруг меня
Летанье, щебетанье и возня,
Куда ни загляну — повсюду гнёзда

…Какая это радость и веселье —
Гулять вдоль рощ и кущ в закатный час
Под бдительным присмотром стольких глаз».

После короткого периода признания в качестве «пишущего селюка», Клэр был забыт. Его скоропостижный успех не только не обернулся деньгами, но и закончился тем, что издатель заявил ему, что тот их ему должен.

«Я оглянулся и увидел, что все меня покинули, кроме собственной тени».

Разрываясь между жаждой писать и нуждой есть, Клэр, – этот «батрацкий сын, отравившийся в юности стихами», – впал в депрессию. Лечение пиявками не помогло.

«Часы мои ползут, но время не идёт,
Я чувствую себя лягушкой, вмёрзшей в лёд».

Из пены мук ему является возлюбленная детства. Он начинает воспевать её, и попадает в дурдом, где проведёт 30 лет жизни, посылая жене письма с мольбой о спасении: «возьми меня из этого ада».

«Готова ли ты жить, скажи,
в таком краю, где нет межи
меж настоящим и былым,
где мёртвые равны живым?
Тогда ступай вослед за мной
глухой стезёй в туман ночной.
Не бойся пугал тишины –
мы с вечностью обручены».

Для крестьян 19-го века душевные сопли не были аргументом. Всё подчинялось прагматике выживания. Детей производили много и с запасом для работы. Нищий глава семьи, – отец семерых, – одержимый стихами о ежах и зайцах, на автомате считался безумцем.

Благо, Клэру удалось избежать цепей Бедлама. Указав в качестве причины его расстройства «многолетнее пристрастие к стихописанию», врачи сочли его безвредным, и определили в относительно прогрессивные институции, где ему разрешалось гулять по округе и писать о вороньих гнёздах под надзором санитаров.

«Скорей бы мне уйти из сей пустыни
В тот край, где нет ни плача, ни тревог,
Чтоб с милым Богом пребывать отныне
И спать, как в детстве, – спать, не чуя ног,
На ласковом лугу, как на холстине:
Внизу – трава, вверху – лишь купол синий».

Прохожие угощали его пивом и табаком, за которые Клэр расплачивался «божественными отпечатками снов» – стихами. За неимением средств, писал он их самодельными чернилами из «растолченных дубильных орешков, дождевой воды, позеленевшей меди и кусочка медного купороса». Этими чернилами написаны его стихи об «одиноких испуганных тварях» – бродягах и отверженных.

«Там на костре, на угольях горячих,
Вонючая баранина шипит;
Пёс трется рядом, сам полуподжарен:
То молится, припав на все четыре,
То, отскочив, отчаянно скулит;
Но тщетно ждёт, никто ему не кинет
Желанного куска… Вот так живёт
Народ сей живописно-самобытный:
Невинный, вороватый, беззащитный».

В своей эпитафии Клэр пишет:

«Пусть моим надгробьем будет грубый, неотёсанный камень …и пусть на нем будут только эти слова: «Здесь покоятся надежды и прах Джона Клэра». Не нужно никаких дат, ибо я хочу жить или умереть вместе со своими стихами и прочими писаниями, которые, если потомство найдет их достойными, заслужат сохранения, а если нет, то не заслужат».

(Перевод стихов: Г. Кружков)

@dadakinder

​​Очередной шухер в ленте. Креаклы клянутся в верности Родине прямо из очереди на грин-карту; тут же постят фото с рейва, за ним призыв переходить на мову всем Берлином, ударный дакфэйс, и после мод – воззвание к бойкоту беглых россиян.

Наблюдая эту клиническую картину маслом, я понимаю, что любые пять копеек, брошенные, как шайба аспирина, в этот стакан с травмами, ритуалами, и рефлексами, обречены стать пеной на губах нашей эпохи.

Не думаю, что смысл спорить есть. Для многих эти посты – терапия. Вот, например, Забужко пишет нам, что завтра мы – центр вселенной. И многие на это отвечают, мол, уже. Что тут скажешь? Да, мы есмь Солнце…

Война войной, а рыночные отношения никто не отменял. Поэтому пора бы отменить рысню. А с ней и чувство, возникающее в том месте варшавского быта, куда время от времени въезжает кукушка бедняка из глубинки – «котика», воюющего в Бахмуте за нас.

У европейских врат ширится популярный жанр – докопаться до кого-то на улице за язык, и снимать это на телефон, собирая вокруг такого софт-погрома стаю лайков.

Тётка идёт по Одессе, и негодует: хуле столько русской речи до сих пор? Ведь в фейсбуке уже не так. Я это вижу, и сразу вспоминаю мириады таких тёток в своей жизни – с замечаниями по разным поводам. Всем им хочу сказать одно: get a life, Karen!

Ругаться не хочется. Хочется как-то так организовать свой быт, чтобы как можно реже пересекаться с душнилами. Я уже не знаю какую капибару лайкнуть, чтобы алгоритмы завалили меня пушистыми жопками до состояния забвения.

«Вы не сочувствуете детям Германии?». Сочувствую. Но слишком долго чесал против шерсти, чтобы теперь, ведомый сворным чувством, шагать с флажком, и барабанить в барабан. Я понимаю тех, кто барабанит. Но барабанить это не хочу. Хочу, чтобы по-своему пел каждый. И своё.

Кто хочет вырезать себе язык – пусть вырезает. Даже в моей семье есть те, кто больше никогда не скажет слово «кулебяка». Я уважаю их выбор. И делаю свой.

Язык мой – мой дом. Я люблю его больше, чем родину. Другие языки – тоже люблю. Но этот, мамин, больше всех. Такова моя правда.

Я ведь живу в этих словах, и собираю из них грёзы, а мне тут пишут, мол, вступай в КПСС. Но как же я без «мглы», без «карлика», «кадавра», «бреши»? Как не желать катиться кубарем по слову «переплёт»? Короче, буду доживать своё, как есть – в халате инглиша на рашн мове. Играя свой ноктюрн на флейтах водосточных труб.

«Проси пробачення!». Аймсорри, любі друзі! Но я не стану выносить на мусорник вишнёвый сад. И уж тем более не буду прекращать общаться с кем-то лишь потому, что у него паспорт не той страны. Абы тот был не путинист с копчёными глистами. Всё остальное можно целовать.

Ты будь как есть. Только не будь суфлёром – не говори мне как мне жить. Да, я таков – любитель слова «коклюш», понятий «зев», «зоб», «скарлатина» и «гудок». Эти слова не делают меня врагом.

Сова права: что наша жизнь? Икра! Вот я недавно шёл по Вэнис бич, и увидал велосипед, светящийся словами Slava Ukraini. Приятно. Но ещё приятнее было повстречать мавок с уходящими в горизонт реками волос. Одна из них говорит: «Я буду дивитися у літаку Трансформерів. Першу та другу частину. В мене вони є на айпаді». И бардачок мой потёк.

Живая речь, не замутнённая повесткой – сладкий газ! Мне захотелось к ним прильнуть, закричать в мякоть хлебниц: «давайте мы и остальные серии посмотрим вместе». Я тут же вспомнил и другие все заветные слова: «піхва», «залізо», «турбота», «красень», «звір»… Но тут, из облака, которое породил бездомный, мне явился лик моего университетского репетитора по мове. Морально нахмурившись, этот черноглазый пенис с грудью, покрытой шёлковым мехом, повторил мне в лицо лейтмотив: «ви, Анатолію, москальский покруч».

В общем, язык мой погряз в кадыке, и я побрёл дальше по пляжу. Солнце катилось в океан, соски твердели под напором ветра, сплин пытался дорваться до сердца, но, знаете, – таки расшибался о тёплую мысль, что кем бы мы ни были в этом странном времени, где-то там, над нашими головами, летят мавки, зырящие трансформеров.

@dadakinder

​​Стая бактерий решила бойкотировать какую-то берлинскую арт-выставку «хороших русских», и затравила в процессе украинскую художницу. В результате кампании травли с угрозами и шантажом, художницу довели до срыва. Теперь она “просыть пробачення” за согласие участвовать в проекте, мол, простите меня, товарищи, сотрудничала с врагом, накажите меня по всей строгости советского закона, чтобы я послужила примером всем прочим талантливым людям. Ещё она говорит о пожирающем её чувстве вины и потере доверия к себе, а те, кто её раздавил, пишут ей теперь комменты “Трымайся”. Суки…

Как человек, имеющий богатый опыт порки бактерий, хочу обратиться к талантливым мусям, которые вынуждены сталкиваться со всей этой сворой позорных блядей:

Дорогие друзья!

Я понимаю, что человек – животное социальное, и потребность в принадлежности к социальной среде – не хуй собачий. Но, прогибаясь под жалких, жалким становитесь вы.

То, что стая решила атаковать не просто украинскую художницу, а украинскую художницу в разы более талантливую чем сумма всех, кто её затравил, не случайно. Они ведь потому и стая, что каждый по отдельности там бездарь. Единственный способ для бездари обрести силу, это собраться в кучку себе подобных. И этой кучкой наваливаться на всех штучных.

Как бы вам не хотелось принадлежать к тому или иному сообществу, будучи, при этом, волшебными чудаками, важно понять следующее: с кучкой нельзя договориться, не измазавшись, не завонявшись, не потеряв себя в её коричневой кашице.

Более того – чем истовей ты стараешься подружиться с теми, кому нужно ссать в лицо, тем слабее ты становишься, и они это чуют, возбуждаются подлой псарней, и начинают жать ещё сильнее, ссать в лицо уже тебе, пока в конце концов не отнимают у тебя твоё достоинство и искусство. С достоинством в этот жабий пруд не пускают.

Что остаётся затравленной художнице, если она останется под стаей в состоянии прогиба? Писать патриотические картины жовто-блакытным фломастером? Плакаты во славу КПСС? Это же смерть художника. А точнее – его убийство. Так Комиссия по Морали (НЭК) заставила писателя Олеся Ульяненко заменить анальный секс в своей книге образом “он нежно укусил её за ушко”, после чего писатель Ульяненко впал в депрессию, спился и умер.

Нет, друзья, это всё ложные пути и стратегии. Послушайте человека, который знает всё про тех, на кого вы расходуете время и силы своих драгоценных жизней:

1. Ни выставка-in-question, ни киевская арт-тусовка не имеют значения. Цена всех этих людей на рынке – ноль целых хуй сотых. Все их рассказы про борьбу на культурном фронте – это риторическая компенсация того факта, что всё это – гетто на выезде, которое приехало в Берлин, и пытается устроить там Житомир. Такое нужно сразу на хуй посылать. Хочется как в Житомире? Пиздуй в Житомир. А у нас на Западе инклюзивность и мужеложество. Пусть возвращаются, когда побреют шерсть на своих провинциальных сиськах.

2. Любой специалист по буллингу вам скажет, что буллинг нельзя пересидеть, или уболтать. Единственное эффективное средство борьбы с буллингом – это силовая интервенция. Проще говоря, хулиган должен получить пизды. Но да, мы ж нежные, и не дерёмся. Что ж – тогда вооружайся разумом и волей, не давай себя в обиду, жми в ответ, отстаивай свою свободу, твори своё искусство вопреки, борись за своё право дышать по-своему.

3. Дорогие уникумы, фрики и умки! Хватит заискивать со стаей инфузорий. Быть не в стае – охуенно! Да, в нас прошит страх исключения из группы. Но это ложный, архаичный страх. Страх, который можно победить. Да, будет сложно поначалу. Все отвернутся. Перестанут приглашать на совместную тряску мудями. И вам покажется, что всё, это конец. Но это, братцы, не конец. Это – начало. За этим оврагом – свобода. Свобода быть собой. Творить своё искусство в большом мире. Быть ёбаными ван гогами назло тем, кто не светится. И кто пытается украсть ваш свет. Берегите его! Не сдавайтесь жлобам! Оставайтесь искорками! ❤️

@dadakinder

​​Результатом “патриотических бойкотов” станет то, что западные институции и кураторы будут всё чаще обходить «украинскую тему» стороной. Не потому, что не сочувствуют украинцам, а потому, что никто не хочет подставляться под шитсторм. Проще сделать выставку про сны уйгуров. Те хоть не будут вонять на весь интернет… Ещё лучше – про метамодернизм и NFT.

В начале войны Украина была горячим инфоповодом. Поэтому все бросились в virtue-signaling, мол, we stand with Ukraine! У нынешних бойкотов будет противоположный эффект. Украина станет слишком чувствительной, токсичной темой, от которой лучше отказаться, чтобы не разгребать потом проблемы и скандалы.

Да, есть линия партии, и необходимость время от времени устраивать «украинский фуршет» в посольстве Финляндии, но это не значит, что западные люди готовы жертвовать своим комфортом и образом жизни, рисковать карьерами и баблом за Украину.

Западный человек не живёт под ракетой. И оперирует набором кодов и ценностей, которые не предполагают дискриминации по национальному признаку.

С точки зрения западного человека, удобнее и безопаснее «антивоенная позиция»: гуманизм, пацифизм, услышь другую сторону, возьмитесь за руки, друзья, и т.д. Эта позиция позволяет избежать лишнего стресса, выступать за всё хорошее, быть найс.

Средний класс – “nonpartisan” by design. Его функция – стоять посередине, и охать, призывая “стороны” к миру; а вы хотите, чтобы эти людиGPT из кафе за музеем стали активистами украинской национально-освободительной борьбы.

Западу нужен символический баланс: тут мы даём кассетные бомбы, а тут нам нужно, чтобы интеллигентные представители разных “сторон” говорили о ценности человеческой жизни. Таковы правила игры.

Конечно, Запад обеспокоен. А уж как он был обеспокоен, когда хуту резали тутси, или сербы рубились с боснийцами. Все 20 лет афганской войны никто тут места себе не находил, переживая о боли чужого народа из телевизора.

Да, многие украинцы травмированы. Но с травмами нужно обращаться к терапевту, а не ко всему земному шару, ожидая, что мир будет их обслуживать.

Да и потом… Ни герои ЗСУ, ни большинство украинцев не озабочены возней в арт-тусовке. Всем плевать на ваши выставки для бездельников! Кто, в итоге, воняет? Привилегированная кучка киевских грантососов. Суть их бойкотов не в патриотизме, а в рыночной конкуренции. Смысл не в смыслах. Смысл в бабле. А бабло не резиновое. Как и место в галерее. Поэтому жаба бойкотирует гадюку. Чтобы посуду завтра не мыть.

Очевидно, что речи беглых либералов об украинской боли являются либо спекуляциями, либо манипуляциями. И маской, которая, в случае с травлей самых слабых и незащищённых фигурантов этой истории, является маской жертвы на роже агрессора. Если бы их интересовала украинская боль, они бы её не причиняли своим людям…

Знаете что потрясает? Вот они набрасываются на человека, затыкают ему рот, отбирают хлеб, ломают жизнь; и тут же пишут, что “украинское общественное тело ежедневно меняется на глазах, становясь множественным, многоголосым…”.

Как у вас язык поворачивается такое писать, подлые вы суки? Это самовнушение? Вы реально так думаете? На кого рассчитаны эти тексты? На тех, кто ничего не видит, не знает, не понимает? “Украинское общество – живое тело, которое практикует поддержку, солидарность, заботу”. Охуеть! In what world?!

Короче… я работал с этой публикой, и знаю, что вопрос её “глубоких убеждений” решается на уровне плюс-минус $100. Все эти кати, саши и алевтины, спокойно выставлялись в Москве уже после аннексии Крыма. А сейчас они требуют патриотических бойкотов от других…

Что эта публика может предложить миру, кроме своей ксенофобии? Каким образом скандалы этих сталинских доярок способствуют поддержке Украины на Западе, где так себя не принято вести? Но главное – кого они траят? Украинских художников, которые не забыли, что функция человека культуры во время войны – это строить мосты, поддерживать диалог, и защищать общество от праведного озверения.

@dadakinder

​​Для настоящего художника нет ничего более постыдного и, в творческом смысле, убийственного, чем быть в арт-среде – тем более, любимчиком арт-среды.

Речь не о том, что художник должен быть нелюдимом и отвергать общество как таковое. Речь о том, что художник – это штучный чудак, который не помещается в коробочку. И творит вопреки общественным, моральным, политическим нормам.

Все наши любимые крутаны из истории искусства – это кто? Шизики, бунтари, невротики, алкоголики, либертины, маргиналы и одиночки. Всё лучшее создали нежные кукухи.

Бывает, конечно, другое искусство. Царя нарисовать. Церковь расписать. Буржую в особняк что-то красивое на стенку сделать. И пусть. В этих жанрах тоже есть добротные картины и талантливые люди. Да и кушать же всем нам хочется одинаково. Но это не то, что является сердцем искусства. Сердце искусства бьется в груди у пиздоватых и еретиков.

Хватит расшаркиваться перед нормулями в мейнстриме! Embrace your ёба!

Мы, ребза, ничего никому не должны. И уж тем более мы не должны становиться патриотической пионерией, слипающейся в стаю троллей и канселяторов, которые не понимают, что отмена – это знак качества.

Стыдно должно быть не тем художникам, кто испытывает дефицит патриотизма, а тем, кто называет себя художником, и, при этом, ходит строем, размахивая флажком, и кошмаря ближнего своими нравоучениями на тему “как надо Родину любить”.

“Пошли на хуй!” Вот что должен отвечать таким швондерам настоящий художник, чья функция – пропускать мир через СЕБЯ и произвольно выражаться БЕЗ КУПЮР. Всё!

Художник не служит стране. Художник не служит нации. Художник служит искусству. И толкает культуру вперёд именно потому, что говорит то, что говорить “нельзя”, “непринято”, “неприлично”, “плохо”, “запрещено”. Именно так расширяется кругозор всего общества. Именно так развивается культура. Приходит кто-то, и говорит что-то, что другие не говорят. И, вдруг, оказывается, что это у всех на уме. Просто все помалкивали. Боялись последствий. Так вот кукуха не боится и открывает пространство для всех. Сразу ясно – творческая личность.

А те, кто в искусстве флажком машет, повторяя пресс-релизы администрации президента – это просто сборище слабохарактерных конформистов и приспособленцев, мечтающих выкусить грант и подсесть во власть. Да, у них нет дефицита “патриотизма”. Есть дефицит личности. И смелости говорить свою правду без оглядки на то, кто и в каком количестве этой правде поддакивает.

Сильный человек способен сказать НЕТ в комнате, где все сказали ДА. Сильный человек не слипается с кучкой. Не пытается понравиться. Не ищет одобрения. Настоящий художник – таков. Не будьте в стае! Будьте штучками! И пусть язык торчит, а веко хлопает по уху!

@dadakinder

​​“Земля!”, – воскликнул моряк Родриго 12-го октября 1492-го года. Его переполняла радость, ведь первому, кто заметит землю, была обещана награда: 10,000 мараведи ежегодно, до конца жизни. Родриго их не получил. Они достались его начальнику – мореплавателю из Генуи по имени Христофор Колумб, который скажет, что заметил землю первым.

Целью Колумба была Азия. Точнее – прямой торговый путь из Западной Европы к Ост-Индским рынкам “по морю”. Ещё точнее – богатства, которое Колумб пообещал испанской короне в обмен на 10% выручки, титул губернатора, и звание “Адмирала Океана”.

Земля, которую засёк Родриго по лунному отблеску на белом песке, находилась в тысячах километров от Азии, и была островом Гуанахани на Багамах.

Вот как Колумб описывает свою первую встречу с коренным населением острова – араваками:

“Они… вынесли нам попугаев, клубки хлопка, копья [из тростника] и другие вещи, которые они обменяли на стеклянные бусы и ястребиные колокольчики. Они охотно обменивали всё, что у них было… Они были крепко сложены, с хорошими телами и красивыми лицами… Они не носят оружия... У них нет железа. …Из них получились бы отменные слуги… С пятьюдесятью людьми мы могли бы подчинить их всех и заставить делать всё, что мы захотим”.

Разглядывая приветливых араваков, Колумб заметил деталь, которая определит их дальнейшую судьбу – маленькие золотые украшения в ушах.

“…на первом же острове, который я обнаружил, я захватил несколько туземцев, чтобы они могли узнать и предоставить мне информацию о том, что есть в этих краях”.

Осуществив ряд многообещающих вылазок в районе Карибских островов, Колумб вернулся с докладом в Мадрид, где заявил, что достиг Азии (на самом деле Кубы), и высадился на острове у берегов Китая (на самом деле это был остров Гаити).

“Эспаньола [Гаити] – это чудо. Его горы и холмы, равнины и пастбища, плодородны и красивы… гавани превосходны, и там очень много рек, в большинстве из которых есть золото…”.

Такой маркетинг произвёл эффект. Колумбу дали 17 кораблей и 200 человек экипажа, чтобы вернуться в “Азию” за “золотыми реками”. Так на Гаити появилась первая европейская колония в Америке – Ла-Исабела.

Тысячи араваков погнали в загоны, охраняемые собаками и хорошо вооружёнными солдатами. “Давайте же, во имя Святой Троицы, продолжим отправлять в Европу всех рабов, которых только можно продать”, – писал предприимчивый Колумб.

Из 500 араваков на рейсе живыми до Европы добирались 300.

В самой колонии араваков отправляли на поля и рудники; подвергали пыткам и унижениям (насиловали, использовали как транспорт, проверяли об их тела остроту мечей, потешались); невыполнение рабочей квоты каралось смертью.

Араваки пытались сопротивляться, но им было нечего противопоставить армии колонизаторов, вооружённых мушкетами и мечами. Карой за протест было либо повешение, либо сожжение.

В результате тотального насилия и рабского труда, коренные мужчины и женщины острова погрузились в состояние хронического измождения и депрессии. Их фертильность упала; народ накрыла волна массовых самоубийств.

За два года европейского террора колонизаторы свели в могилу 250,000 коренных жителей Гаити. К 1515-му от них осталось всего 50,000. К 1550-му – 500. К 1650-му на острове больше не осталось ни одного живого аравака.

“Кто в будущем поверит в это? Даже мне, как осведомлённому свидетелю сложно в это поверить…”, – пишет испанский священник Бартоломе де лас Касас, в записях которого мы обнаруживаем описания не только колониальных зверств, но и уклада араваков:

“…они живут большими коммунами… …мужчины и женщины выбирают и покидают партнёров как хотят... …у них отсутствует всякая торговля… …они сражаются, когда их побуждает к этому индивидуальное недовольство, а не приказ капитанов или королей”.

Знание изнанки официальной истории позволяет критически взглянуть на тех, кто её пишет, и лучше понять исторические основы борьбы угнетённых народов и классов с империализмом.

@dadakinder

​​Зачем копаться в старых потрохах? Что толку лить слёзы по поводу раздавленных давным-давно народов? В конце концов, так поступали все: либо нападали, убивали, захватывали, и росли, либо были убиты, завоёваны, и исчезали в жерновах времени. Никто не был ни белым, ни пушистым. История всех народов написана кровью. Может, не стоит уже ковырять эти раны? Почему бы всё это не проехать, не зажить дальше, стараясь не повторять преступлений прошлого? Сухим остатком этой логики является принятие геноцида как приемлемой цены за прогресс.

1

Если мы стоим на том, что истреблять народы, конечно, плохо, но зато благодаря этому расцвела западная цивилизация, которая сделала и много чего хорошего, мы тем самым оправдываем геноцид. И тогда должны быть последовательны: да, Сталин утопил в крови океаны людей, но результатом этого стала индустриализация шестой части света; похищать и заковывать в цепи африканцев, может, и не очень хорошо, но зато их потомки в США живут сегодня лучше, чем многие жители Африки; была ли оправдана бомбардировка Дрездена и Хиросимы? Сложно сказать, но на этой залитой десятками тысяч трупов почве произошёл фундаментальный технологический рывок…

Подобные вопросы не о прошлом, ведь отвечаем на них мы – люди, живущие сегодня. И если сегодня мы считаем, что геноцид и колонизации были приемлемой ценой за прогресс, значит мы не должны возмущаться историческим преступлениям нашего времени. Ведь и они могут оказаться “приемлемой ценой” за лучшее завтра.

Да, эксплуатация детей в Конго, китайские трудовые лагеря, и женщины, работающие за гроши в подвалах Бангладеш – это плохо, но зато у нас есть айфоны, в которые можно написать что-то хорошее: например, побороться с токсичной маскулинностью за инклюзивные туалеты. Что важнее – чтобы у швеи из Бангладеш была достойная зарплата, или чтобы у ребёнка из Бронкса была возможность купить одежду по доступной цене, которая зависит от размера зарплаты швеи в Бангладеш?

Печально выгонять на улицу сотни тысяч человеческих надежд и судеб, позволивших автоматизировать фабрику и создать ChatGPT, но зато сколько красоты может теперь сгенерировать Midjourney. Разве это не прогресс?

И да, вторжение России в Украину – это ужас, но так ли это плохо для детей беглой Марички жить не в Тернополе, а в Берлине, Лондоне и Нью-Йорке? Где, интересно, у них больше шансов реализовать свои потенциалы?

Вот куда ведёт апологетика вампирского прогресса – в “здравый смысл”, который неотличим от цинизма, и готов расплачиваться за свой комфорт чужими жизнями.

2

Принципиальным тут является то, кто оценивает приемлемость жертв и ценность достижений.

Стоила ли того индустриализация в СССР? Для тех, кто в лагерь не попал, получил бесплатное образование, работу, и квартиру – безусловно. Но, что бы ответили на это люди, спящие в могилах коллективизации и террора? А их потомки?

Стоила ли Америка свеч? Для тех, кто процветает в её порядке, построенном на геноциде, рабстве, и эксплуатации – да. Но что бы сказал об этом аравак на золотом руднике, анголец в хлопковом поле, или Хуан, который вынужден бежать с разграбленной империей периферии в центр, работать на трёх работах у Безоса, и мочиться в бутылочку, перевозя в убере пьяных хипстеров?

Что думают о цене прогресса жители Сомали, Гаити и Афганистана? Как научить радоваться неделе прайда в Тель-Авиве палестинских детей? Выдав всем жертвам прогресса буклетик, напоминающий, что в Средние века с ними бы не церемонились, а зарплата $40/мес. – это в 100 раз больше, чем 0 при рабовладельческом строе?

Все эти вопросы ведут либо к принятию диалектики угнетателя, либо к солидарности с его жертвами. Эта солидарность предполагает не только сохранение исторической памяти жертв, гуманизирующее возвращение их вытесняемых голосов, но и борьбу за включение живого большинства в процесс определения своей судьбы, характера и направления человеческого прогресса.

Какая цена приемлема? Что допустимо? Право отвечать на эти вопросы принадлежит, в первую очередь тем, чьими жизнями вампир готов пренебречь.

@dadakinder

​​Многие представляют колонизацию так: прилетает звездолёт, из него выходят просвещённые белые люди, встречают дикарей с костью в носу, убивают их, и создают на их земле Нью-Йорк с гей-прайдом и айфоном.

Данный конспект нуждается в ряде уточнений. Речь не только о том, что фигура “дикаря” оказалась мифом, созданным для оправдания насилия в отношении коренных народов с тысячелетними цивилизациями. Мифом оказался сам завоеватель.

Чтобы понять, как геноцид коренных американцев перешёл в рабовладельческий строй, из которого вышло современное американское общество, заглянем в его зарю.

1

Зима 1609-1610 гг. Первая британская колония в Новом Свете, – Джеймстаун, – находится на грани вымирания. Основанная всего два года назад на болотах Вирджинии (по задумке горе-завоевателей, болотистая местность должны были затруднять атаки испанских конкурентов), она не имеет прямого доступа к пресной воде. Поселенцы пьют болото и болеют дизентерией и тифом. Из их задних проходов брызжет кровавая слизь.

Многие из них являются предприимчивыми авантюристами, которые приехали сюда за быстрым обогащением, и не умеют работать руками – в частности, возделывать землю. Это делает их зависимыми от коренных жителей (поватенов), у которых они покупают еду.

Вскоре отношения с поватенами разладились, перешли в фазу вооружённых столкновений, и обернулись осадой Джеймстауна, которая ещё сильнее ограничила возможности поселенцев по части охоты и земледелия. При этом, из-за лютой зимы, корабли со снабжением застряли в Европе, и жители Джеймстауна остались без еды – наедине с холодным чужим миром.

Атмосфера в колонии была следующая: просвещённые белые люди, уважаемые члены европейского общества, раскапывали могилы, жрали разлагающихся трупов, крыс, червей, собственное говно и друг друга. В итоге, от 500 жителей Джеймстауна осталось 60.

Из обращения Вождя Вахунсунакока (отец Покахонтас) к капитану Джону Смиту, лидеру первых поселенцев (поватены называли их “племя пришельцев”), в 1607-м году:

“Почему вы берёте силой то, что можно спокойно получить любовью? Зачем вы уничтожаете нас – тех, кто вас кормит? …Почему вы завидуете нам? Мы безоружны и готовы дать вам всё, что вы просите, если вы придёте к нам с миром”.

2

Чтобы выжить, остаткам “пришельцев” пришлось временно позабыть о золотых берегах, и сосредоточиться на создании колониальной инфраструктуры. Но как её создашь, просрав сотни рабочих рук, и не имея средств, чтобы обеспечить себя достаточным количеством вольнонаёмных слуг из Европы?

Используя более продвинутое оружие, можно попробовать заставить работать коренных жителей, как это делали испанцы. Однако поселенцы Джеймстауна находились не в том положении, чтобы ввязываться в новую войну с поватенами, которые были более суровым противником, чем островные араваки, и передвигались в лесах Вирджинии, как дома.

Понаехавшие цивилизаторы были такими просвещёнными, что, припёршись за тридевять земель в неизвестность, бросились искать золото, вместо того, чтобы разбить огород.

Это важный момент: ты приезжаешь в Новый Свет, ожидая увидеть золотые реки и дикарей на дереве, и обнаруживаешь, что дикарь – это ты; что твои продвинутые технологии не могут тебя накормить; что те, кого ты зовёшь дикарями, тратят меньше сил, купаясь в изобилии ресурсов, пока твои дети едят опарышей из дохлой мамки. Более того – твои соотечественники бегут от тебя к “дикарям”, и умоляют тех себя накормить. Что чувствуешь при этом ты – белый человек, приехавший с убеждённостью в своей богоизбранности и превосходстве?

Результатом этого станет месть. Окрепнув, колонизаторы снова обрушатся историческим насилием на коренные народы. Но как? За счёт чего они смогли окрепнуть?

Ответ – рабы. И табачные плантации, позволившие “пришельцам” стать наркобаронами Нового Света, и обеспечить себя ресурсами, необходимыми для экспансии. Экспансия требовала новых земель под новые плантации, и, следовательно, дальнейшего геноцида коренных американцев, а плантации – всё большего числа африканских рабов.

@dadakinder

​​Британские колонизаторы Америки не были белыми людьми. Белым был цвет их кожи. Но идентичности “белый человек” ещё не существовало. Первые поселенцы называли себя англичанами. Как и зачем они придумали белую расу?

1

Утверждение, что европейцы угнетали африканцев, опираясь на предрассудки, связанные с цветом кожи, является упрощением.

Первое упоминание “белизны” как атрибута статуса появляется в законах Вирджинии в 1691-м – спустя 70 лет с момента прибытия в колонию первых рабов из Анголы; первая расовая классификация, где поднимается вопрос “качества” рас – в 1746-м; а “расовая теория” – и вовсе дитя 19-го века.

Если бы фенотип (цвет кожи) был первичен, англичане не считали бы ирландцев низшей расой, а система привилегий для белых вольнорабочих действовала бы не только в континентальных, но и в островных колониях.

Это не значит, что Вольтер не был расистом, когда называл обитателей Южных морей “мерзостными зверьми”, не зная “кто от кого произошёл: они от обезьяны или обезьяны от них?”. Речь о том, что расизм возник из колониализма как практики захвата и подчинения.

Не расист породил рабство, а рабство породило расиста. Идея превосходства и расовая дискриминация были средствами экспансии и контроля. Культуру диктовала экономика. Бытие определило сознание.

2

Попадания в Америку, африканцы отказывались работать, ломали инструменты, убегали с плантаций, и нападали на своих мучителей.

Для борьбы с бунтарями была создана полиция. Это позволило гасить точечные мятежи, но не решало проблему по существу.

В 1700-м году в Вирджинии было 6000 рабов. К 1763-му их число выросло до 170,000. Вместе с ростом количества рабов, росла и угроза их восстания.

По-настоящему страшно плантаторам стало тогда, когда выяснилось, что африканцы вступают в сговоры не только с коренными американцами, но и с вольнорабочими из Европы (половина населения) и слугами (1/8 населения). Оценив перспективы такой солидарности, они поняли, что насилия не достаточно – нужна система социального контроля.

3

Колониальное насилие именно потому было таким жестоким, что те, кто его совершал, знали: рабами не рождаются – рабами делают.

Ломка человека начиналась с того момента, когда его похищали, заковывали в цепи, сажали в клетку с незнакомцами из других племён, выжигали на теле бренд торговой компании, грузили в трюм, и отправляли, как товар на уровне скота.

В колонии похищенного человека “переучивали”, замещая его культуру чужой, – адаптированной под нужды плантатора, – пока он не превращался в изолированное, и полностью зависимое от хозяина существо, которое “знает своё место”.

4

Для ослабления связи между рабами, их разделяли на “полевых” и более привилегированных “домашних”. Самые покорные могли стать оверсирами, которым поручалось ломать и наказывать своих собратьев.

Что касается слуг и рабочих, то их, с одной стороны, обложили наказаниями за якшания с рабами, с другой – наделили рядом прежде недоступных им привилегий, включая право на ношение оружия (“для борьбы с индейцами”), дополнительную еду, деньги, и 50 акров земли по окончанию трудового срока.

Эта политика создала промежуточный класс, отделённый от рабов, и связанный своими преимуществами с плантаторами. К этому же классу относились некоторые мулаты – дети отношений между африканцами, коренными американцами и европейцами.

5

Отрываясь с каждым новым поколением от Европы, и живя в окружении экзотичного Другого, колонизаторы переживали собственный кризис идентичности.

Так из англичан выходят “белые американцы”. Это сопровождалось юридическим закреплением их власти и привилегий вокруг данного статуса.

Данный статус требовал поддержания системы угнетения. И творение “нгера”, на контрасте и в отношениях с которым творилось “белое” Я: его экономика, политика, культура, и иерархия.

Белые и чёрные в США – это не столько про цвет кожи, сколько про статус, класс, и систему контроля. Её базовым принципом является рукотворное неравенство с целью обогащения правящего меньшинства за счёт разделённого и угнетаемого большинства.

@dadakinder

​​Поскольку в наших культурах расовый вопрос никогда не стоял так остро как в европейских, и тем более американской, я не предвидел, что аргумент “экономика важнее цвета кожи” будет использован рядом читателей если не для откровенной апологетики западного колониализма, то для его релятивизации, мол, “чёрные ловили чёрных, и тоже владели рабами”. Это возвращает разговор в плоскость расы, игнорирует исторические контексты, приравнивает жертв к угнетателям, и, по сути, завершается индульгенцией: не так уж плохи были европейцы. Однако это не то, на что я хочу обратить ваше внимание.

1) Те, кто оправдывает западный колониализм рассказами о том, что африканцы торговали рабами, забывают рассказать, что у африканских рабов были права, которых их лишали в Новом свете. Например, в королевстве Ашанти рабы могли вступать в брак, владеть собственностью и рабами, давать присягу, выступать свидетелями в суде, и наследовать имущество своего хозяина. 9 из 10 рабов становились членами хозяйской семьи, и через несколько поколений никто уже не помнил, кем был дедушка. Представить нечто подобное в Новом свете было просто невозможно. В Африке рабы были слугами. В Америке этих слуг превращали в скот. Хуже – в расчеловеченную вещь. Не потому, что они чёрные. И не потому, что их мучители были белыми. А потому, что такое превращение проистекало из конкретных материальных обстоятельств и особенностей плантационного протокапитализма, который породил самую жестокую форму рабства в истории человечества.

2) Тот факт, что англичане подвергали ирландцев аналогичной системе угнетения, что и африканцев, африканцы продавали чёрных рабов европейцам, а некоторые афроамериканцы владели рабами, только ещё раз доказывает, что в основе рабства лежит не раса, и не культура, а экономика и её политика.

3) То, что экономика важнее цвета кожи, а расизм является производным колониализма, намекает на то, что зло не является имманентным качеством человека. Зло проистекает из конкретных материальных обстоятельств, которые мы, люди, можем изменить. Задача не в том, чтобы морально затравить угнетателя, а в том, чтобы прекратить угнетение, и, значит, изменить обстоятельства, производящие угнетателя, и способствующие угнетению.

4) Тот факт, что расизм является инструментом социального контроля, позволяет выйти за рамки культурных диспутов в политику, и понять фундаментальные принципы имперского управления: стратификация и неравенство (“разделяй и властвуй”). Ту же задачу решает современная политика идентичности, в рамках которой вампир дробит нас уже не просто на классы, а на тысячи микрокатегорий именно для того, чтобы предотвратить формирование большинства и его солидарность. Атомизированный субъект, которому рассказали в Эго о его уникальности; вооружили, с одной стороны, вульгарным индивидуализмом, с другой, идентичностью, которая позволяет ему вступить в то или иное рыночное сообщество, и культивировать своё системное “Я” путём потребления соответствующих товаров – такой субъект не представляет опасности для порядка угнетения.

5) То, что плантаторам пришлось придумывать законы, наказывающие за отношения между белыми и чёрными, говорит о том, что такие отношения были и развивались, несмотря на байку об имманентном расизме. Чёрные рабы часто бежали от хозяина вместе с белыми слугами. И те, и другие кооперировались, вступали в политические и романтические союзы. О чём это говорит? О том, что бытие определяет сознание. Люди, находящиеся в одном материальном положении, обладают общими интересами, и могут находить общий язык, несмотря на цвет кожи. Белый слуга ближе к чёрному рабу, чем чёрный рабовладелец, а белая домохозяйка из сытого пригорода – бесконечно далека от мексиканки, которая продаёт ей сосиски на Женском марше. Идентичность нужно всегда помещать в контекст класса, и понимать, что всякая политическая организация должна отталкиваться от материальных обстоятельств и интересов её участников.

@dadakinder

​​История с овациями нацистскому коллаборанту Ярославу Гунько кончилась отставкой спикера Палаты общин Канады, и перепуганными заявлениями спохатившегося правительства.

Надеюсь, что этот PR-кошмар (и подарок кремлёвским соловьям) послужит наукой тем, кто пытается протащить в большой мир прославление соучастников “окончательного решения” под видом героического эпоса.

Коричневое лобби думало, что, на фоне хайпов нынешней войны, фраза “он боролся с русскими во время второй мировой” не поднимет бровей. Агитка не прошла.

Тем, кто возмущён исходом сего скандала, нужно понять вот что:

В политическом дискурсе западного мира ничто не больше Холокоста. Холокост является символом абсолютного, предельного, непревзойдённого зла. Поэтому при всём уважении к украинским национальным аспирациям, и того рода диалектике, с помощью которой потомки погромщиков объясняют нацистский выбор ОУН/УПА, никто за пределами Украины это хавать не будет. От такого не отмыться. Такое можно только признать, осудить, и не повторять.

Да, на локальном уровне всё ясно (и почему, и как так получилось), но в общем и целом у нарратива про “борьбу меж двух огней” нет шансов. Люди, которые по тем или иным причинам решали стать под свастоны, навсегда останутся для человечества нацистскими собаками.

С этим можно не соглашаться, на это можно обижаться, но ни мир, ни еврейский народ не примут “аргумент” о том, что участие в худшем преступлении человечества может иметь смягчающие обстоятельства. Ни украинская, ни какая-либо прочая государственность не может стоить 11 миллионов жертв, включая 6 миллионов еврейских жизней.

Коллаборацию с нацизмом можно объяснить. Но её невозможно амнистировать. И если Украина хочет быть частью т.н. цивилизованного мира, то рано или поздно ей придётся осудить целый букет “патриотических” душегубов первой половины 20-го века, в честь которых у нас называют улицы.

У этого есть не только внешнеполитическое измерение. В рамках такой “политики памяти” потомкам тех украинцев, которые наматывали кишки коллаборантов на тот же штык, что и кишки нацистов, предлагается принять эту падаль истории – людей, впустивших в дом со своим народом устроителей Аушвица и Дахау; людей, обнуливших еврейское население Львова и “боровшихся за независимость” в Бабьем Яру; людей, из-за которых миллионы потеряли родных и свои жизни. Ради чего?

Тот, кто готов гулять по улицам имени мрази, очевидно не читал, что мразь писала, и о какой Украине мечтала. А мечтала она не об абстрактно суверенном и демократическом, а об “авторитарном, тоталитарном, профессионально-сословном государстве….”.

Интересно, какой процент современных украинцев хотел бы жить в закрытой стране, ведомой “инициативным меньшинством” во главе с “вождём”, подчиняющим каждого человека “воле нации”? И почему мы должны славить не тех, кто боролся с фашизмом, а кучку тех, кто лизал ему ботинок – лузеров и предателей?

Ярослав Гунько и подобные ему “герои” колоссальной исторической свиньи, которую они подсунули своему народу, заслуживает той же судьбы, что и прочие нацистские преступники. Всё это должно сидеть в клетке и стекать по стенке истории в тот же овраг, куда лягут не только фашисты прошлого, но и современные фашисты – в том числе, путинские захватчики.

Поскольку же Холокост является символом абсолютного, предельного, непревзойдённого зла, то любая попытка поставить знак равенства между нацистами и большевиками, а уж тем более сказать, что советы были “может, даже и хуже”, является апологетикой нацизма; смягчением взгляда на его преступления, отрицанием Холокоста, антисемитизмом… – всем тем, за что нужно на автомате бросаться в глотку. При чём вне зависимости от своей национальности, отношения к советскому тоталитаризму или украинской национальной борьбе. Потому что отношение к тому и другому менее важно, чем отношение к нацизму, которое должно быть однозначным. Любая попытка отмыть нацистскую гниду, должна встречать тот же ответ, который давали в том числе украинские герои, гнавшие её до Берлина.

@dadakinder

​​1

Прежде, чем стать недопустимым, фашизм был модным. И вызывал симпатии у многих.

Так, например, Ганди, – одуванчик ненасилия, – принял приглашение Муссолини посетить лагерь фашистской молодёжи (1931), называл Дуче “одним из великих государственных деятелей нашей эпохи”, и признавался: “Многие из его реформ меня привлекают”.

Уинстон Черчилль, – один из будущих лидеров антигитлеровской коалиции, – называл Муссолини “величайшим из законодателей”, “одним из самых замечательных людей.” (1926).

Вот как писала о Дуче британская пресса во время его визита в UK (1922): “Синьор Муссолини обладает авторитетом и доминирующей личностью”, “тонкий итальянский ум обожает человека действия, человека стихийной силы. Муссолини, "громовержец", ...свалил с ног большую часть итальянской молодёжи и пока держит её в своих руках”.

Украшенный фашистской символикой, Муссолини был принят в Букингемском дворце, и посвящён в рыцари Королём Георгом V. Это считалось нормальным, и опиралось на ту же прагматику международных отношений, что и сотрудничество СССР с Германией до начала Второй Мировой. В Британии и США открыто действовали фашистские партии и организации.

2

Свастика стала “невозможной” только после того, как мир заглянул в концлагеря и газовые камеры. Впрочем, не потому, что увидел что-то, о чём не знал. Все всё знали, и увидели в печах Аушвица ровно то, что нацизм обещал.

После WW2 союзники по антигитлеровской коалиции тихо всосали лучших нацистских учёных в свои аппараты, и продолжили использовать их в Холодной войне.

Это говорит о том, что идеология – это пар над баблом. Значение имеет класс, и его шкурные интересы в конкретных исторических обстоятельствах.

Когда Рокфеллер помогал Гитлеру собрать $20 миллионов, финансировал нацистские исследования в области евгеники, и блокировал счета евреев в своих банках; когда Форд использовал советских военнопленных на фабриках в Кёльне, и лоббировал американское невмешательство в войну; когда в разгар войны Coca-Cola придумала “Фанту”, чтобы обойти санкции против Германии; когда Metro-Goldwyn-Mayer продолжала развлекать нацистских зрителей, несмотря на вторжение Гитлера в Польшу; когда General Electric помогала создать газовые камеры для концлагерей, а IBM технологии слежения за евреями во время Холокоста… что это было? Приступ невозможного зла? Антисемитизм? Идеология?

Рыночек порешал. Правящий класс сделал ставку на зигу, которая пообещала ему защиту от рабочих и их революции. Это была инвестиция, дающая понимание цены, которую готов заплатить вампир, чтобы сохранить себя и свой порядок.

3

Моральная проповедь в отношении “нерешительного” Запада, который “проглядел” восход путинского фашизма “в силу непонимания масштабов угрозы”, и не даёт Украине всей полноты того, что ей нужно для победы, наивна.

Никто не убивает курицу, которая несёт золотые яйца. Сегодня курицей является война. Вчера элитам было выгодно обслуживать счета путинских олигархов и покупать кремлёвский газ. А сегодня выгодно Stand with Ukraine, но только в той степени, в которой это не прекращает войну. Войну, где не умирают дорогостоящие солдаты западных армий. Войну, позволяющую обновлять арсеналы, и питать новую индустриализацию в условиях де-глобализирующегося мира. Войну, чья милитаристская и националистическая лихорадка трайбализирует рабочий класс, и предотвращает его международную солидарность.

Никто не хочет прекращать. Все только начинают. А наши комсомольцы отменяют литературный вечер с Машей Гессен, и думают, что если написать слово Россия с маленькой буквы, и объяснить Западу “за Пушкина”, то нам завтра же пришлют все недостающие ATACMS. Ведь “все устали от войны”. Особенно цветущая оборонка, у которой сердце кровью обливается от видосов из Бахмута.

Фашизм – это иммунная реакция капитализма на кризис и угрозу социального взрыва. Путин для Запада – не антипод, а конкурент, и муза рыночного Термидора. Задача – заморозить конфликт, сократить расходы, и зарабатывать на давлении в швах.

@dadakinder