О прошлом. В колодцах кричали зелёные кошки, на окнах мерцали лучи от огня. Я шла по тропинке, кладя на дорожку свитки для ведьмы; она обещала не трогать меня. Других не спасала — обидой покрылась из‑за того, что боялись её. Помадой болотного цвета покрывала глаза; учила, как медной булавкой с тушью на кончике водить по губам, чтобы выглядело по‑зверски. Зверят мы любили: помимо синих птичек на полках ведьминских шкафов частенько дремали ящерицы, покрытые красной шерстью. Посередине избушки — я её так называла, за что постоянно получала по шее — стоял огромный розовый котел. В нём варили супы и зелья; забегали девочки‑припевочки посмотреть да погадать. Шарахались, правда, но не смею их осуждать. Идя по траве, я вспоминала о Лоле, моей пурпурного цвета рыбе; бежала на окраину леса, хватала гвоздики, прыгала по кочкам и влетала прямо в дверь, кормя на ходу и Лолу, и шерстяно‑чешуйчатых. В котле варилось что‑то, похожее на еду. Ведьма сидела в кресле и читала свиток о новом месторождении цветов для старения.

Мне правда нельзя?

Милая мама, мне так обидно и одиноко. Почему ты ушла? Почему ты выбрала работу? Разве разные дяденьки сделают тебя счастливее, чем дочь? Я не понимаю, что это за работа такая, если каждый день разный человек? Почему мне нельзя быть с тобой рядом? Тебе обязательно уходить? Почему ты приходишь со слезами на глазах? Почему несколько раз домой переодеться? Мама, ответь мне!

Из твоей шеи на меня смотрят кости, мне кажется, они проклинают меня. Я отвожу взгляд, прохожусь по рукам, из них отчётливо торчат иглы. У тебя усталые глаза. Ты куришь, щуришься и смотришь на меня, не моргая. Видишь, как я бегаю от одной части тела к другой, не зная что делать. Ты абсолютно спокоен, видимо, не чувствуешь боли, но у меня трясутся колени от мысли, что это могли бы сделать со мной. Я протягиваю ладонь и тут же одергиваю, ты выпускаешь дым изо рта. Я жду хоть чего-то, какой-то инструкции, может быть, я нужна? Молчание. Ты продолжаешь курить, я поднимаю взгляд, у тебя ничего нет, кроме усталости и жажды поспать. Оборачиваюсь, бегу к выходу, слышу в спину смешок. Дура. Я ведь верила, что все хорошо. Кол мне возвратом, сигарету в плечо.

Почему ты так и не извинился перед ней?

Ты хотел сказать, почему я все ещё не разорвал швы на ее ранах? Ты хотел сказать, почему я до сих пор не вернул её в то состояние? Почему не дал воспоминаниям всплыть на поверхность? Скажи честно, сейчас, когда она хорошо живёт, тебя действительно волнует, принесены ли извинения?

Но тебя пожирает вина.

Это хорошо! Так правильно! Я трус, потому что не извинился тогда, когда нужно было это сделать. Я выродок, потому что так поступил. Она действительно должна получить извинения, но не потому, что я чувствую вину, а потому, что она заслуживает, чтобы перед ней раскаивались. Извинения должна получать жертва, почему тебя волнует состояния преступника? Я не заслуживаю и капли воды в этом мире, она заслуживает все.

Мы танцуем в длинных юбках, поправляем бюстгальтеры с косточками, завязываем волосы в хвост и пьём вино, обсуждая последние месяцы жизни и хорошее кино, едим сладости и фрукты, смеёмся над глупыми шутками, потому что вместе смешно, устаем, падаем на кровать и обнимаемся, засыпая с улыбками.

В детстве мама говорила про рай. Мне всегда казалось, что в глубине рая холодно. Кругом сугробы снега, чистейшего и плотного, а ещё хрустящего. Между сугробами пробиваются ручейки с ледяной водой, в отражении которой белые облака и снежинки, падающие с неба. Помимо ручейков, много рек и озёр с глыбами льда, но лёд служит мостом с одного снежного берега на другой. Жуткий холод обжигает и выжигает всё, что мешало жить, или всё, из-за чего тебя могли называть плохим человеком. Душа скитается по заснеженным тропинкам, ищет чего-то зелёного и живого, но, скорее всего, это осталось на земле, а привязанность к этому осталась как часть души. В особо отдалённых местах возвышаются горы со снежными верхушками, можно найти и сосульки, острые, но не ранящие. Голыми ступнями ощущать холод не выходит, но всё внутреннее «я» будто проветрили, сняли слои и помыли холодной водой. Тело не чувствует хиуса. В ушах тишина, а перед глазами всё белое и чистое. И ты чист. Ты часть этих гор и сугробов. Стоило ступить на берег реки и потрогать воду, как ты вошёл в систему. Ты не чужой. Думаю, это мой личный рай. Стерильный.

Утро. Солнце только-только выглядывает из облаков, даря нам совершенно нелепые лучи, которым радуется только кот. Стараюсь не топать, пока мечусь от комнаты к комнате в поисках шарфа, но скрипучий паркет выдаёт меня с потрохами. От кухни исходит приятный аромат меда и только что приготовленных оладушек, вдобавок на тихом огне кипятится молоко с манной кашей, останется только нарезать фрукты. Время уже близится к семи, и ярко-жёлтая дверь, вся в причудливых наклейках, неуверенно отворяется, и он тихо перебирает ножками, протирая ладошками глаза. Меня всегда удивляет эта способность просыпаться по режиму без дополнительных стимулов. Он поправляет золотого цвета пижаму, босыми ногами ступает по паркету и утыкается носом мне в живот.

— Мама, доброе утро, — шёпот был настолько тихим, что я не разобрала сказанное, но он говорит это каждое утро, стараясь привыкнуть.

— Доброе утро, солнышко. Как спалось? — я широко улыбаюсь, ведь этот маленький человек действительно делает мою жизнь лучше, мы дарим друг другу счастье и простыми словами по утрам.

— Хорошо, а тебе? — его голос стал громче, он поднял на меня свои большие зелёные глаза. — Мы не опаздываем?

— И мне хорошо. Нет, не волнуйся, пошли завтракать.

Я взяла его на руки, и мы направились на кухню, по пути разговаривая о сне, который ему приснился этой ночью, что-то волшебное про радугу и персонажей мультика, что мы вместе смотрим перед сном. За столом я посадила его на высокий стул, ставя чашку горячего какао, тарелку с кашей и блюдце, на которое положила оладьи, сама отошла нарезать клубнику и банан, справившись с этим, отдала вазочку с фруктами ему. Моя посуду, заметила, что детский взгляд зацепился за птичек в окне, бодро летающих с ветки в гнездо.

После завтрака, умытые и тепло одетые, неторопливой походкой идём в детский сад. Утреннюю тишину нарушает хруст снега под ногами и звонкое бормотание. Дорога не длинная, так что мы быстро дошли.

Настало время передать ребёнка воспитателю. Я села на корточки, обнимая его, постаралась вложить в этот жест всю свою любовь.

— Пока, мам, до вечера.
— Хорошего дня, сынок, веди себя хорошо. — мой голос был очень тихим, но он все равно меня услышал, улыбнулся и обнял в ответ. Недолго погодя, я встала, а он счастливый убежал к личному шкафчику, здороваясь с другими детьми.

Ко мне подошла воспитательница и посмотрела с каким-то странным сожалением в глазах, а после шёпотом, видимо, чтобы никто не услышал, сказала:

— Я узнала, что ваш малыш не родной, хотела сказать вам, вы сильная женщина, раз можете растить чужого ребёнка. Нелегко это, к тому же сложно любить, — она произнесла это с такой уверенностью и тоской, что мое удивление покрылось яростью.

— Спасибо за заботу, но не суйте нос в жизнь незнакомых вам людей. Работайте спокойно, не думая о том, как обстоят дела у людей, что доверяют своих детей в ваши руки. Он не чужой, он мой, просто родился не там, я люблю своего сына. До свидания.

Я ушла, стараясь унять в себе чувства. Вечером я заеду забрать своего ребёнка, и мы проведём очередной счастливый вечер, ведь он, как и я, верит в нашу нерушимую семейную связь. Мы нашли друг друга.

С тех пор, как я заехала в новую квартиру, крики соседей сверху не прекращаются. Каждый божий день с семи вечера мужчина с женщиной ругаются, что-то ломают, и часто слышен детский плач, громкие всхлипы и маленькие удары по полу, в самом деле будто детской рукой. Меня каждый раз бросает в дрожь при мысли о плачущем ребёнке: каково ему приходить с детского сада в дом, где ссоры — это обычное общение между родителями. От парня, живущего на моем этаже, узнала о них ещё больше: женщина работает одна, обеспечивая троих, ребёнку четыре года, и он неродной мужчине, отчим, который ненавидит этого мальчишку и все равно недоволен своей женой, безработный тиран и алкаш. Это ещё больше разозлило меня, и я, благодаря все тому же соседу, добавилась в общую беседу, где люди со всего подъезда думали, какие меры принять, надо же спасать и малыша, и мать. Мы начали обсуждать все, что делать нам и когда.

И сегодня не исключение: направляясь домой, просматривая параллельно чат, я увидела, как этот ребёнок смотрит на дверь. Я решила поинтересоваться, может помочь, поэтому, присев на корточки, начала тихо с ним разговаривать:
— Почему не заходишь? Где твоя мама?
Мальчик напугался, по нему сразу видно, как он сжался, прижимая руки к животу, так, украдкой смотря на меня. Едва различимый шёпот все-таки добрался до моих ушей:
— Она сказала мне ждать её тут и не разговаривать с незнакомцами.
Стоило ему это пролепетать, как он резко отшатнулся от меня и стал пристально смотреть в окно, словно выискивая мать по теням, виднеющимся на закрытых шторах.
Не бросать же мне ребёнка, ждали вместе. Мать его выбежала вся перепуганная и лохматая, быстро оглядела меня, схватила сына за руку и забежала обратно, даже не оборачиваясь на сына. Тут же вышел их тиран, не замечая меня, ушёл в сторону магазинов. Мне осталось только зайти к себе и надеяться на лучшее.

Лучшего не случилось. Спустя пару дней возле подвала я увидела чемодан, собранный наполовину, детские игрушки и топор в крови, а по пути к дому на ватных ногах, как этот мужчина тащил два чёрных больших мусорных пакета, с виду просто мусор и скрученный ковёр. Он увидел меня и каким взглядом я смотрю на его груз, отшутился, мол, выбросить старьё. Он смеялся. Конечно, никакой женщины с её сыном никто не видел, они растворились в пространстве неблагополучного района и в сердцах балаболов. В тот момент душа покинула меня, во мне умер свет, он ушёл вместе с этим напуганным ребёнком и его ударами по полу. Тот животный страх, который я испытала, и крики, объяснения, я пыталась обратиться в полицию и рассказать соседям — всё осело чувством вины, перекрывающим горло, пустотой перед глазами, а в голове — его смех, в кошмарах — детские ручки у живота, в галлюцинациях — синяя шея женщины от побоев. Я ничего не смогла сделать. Какие попытки вообще были?

Каждую ночь я задыхалась в этом доме, просыпалась, видела свой потолок и его пол, начинала плакать и душить себя, выкинула все ножи и обходила детский сад тремя дорогами.

Спустя месяц после происшествия я переехала. И в очередной тихий вторник услышала крики и детский плач сверху. После — оглушительный удар.

И вот наступает момент, руки тянутся прикоснуться, изучить даже самые мелкие частицы души, они не устают, не прекращают движения, и ты с детской надеждой ждёшь, что на них обратят внимание. Глаза округляются, может быть, ты просто стал пристально наблюдать, пытаясь поймать такой же взгляд на себе. Все мысли начинают крутиться вокруг человека, появляется потребность в присутствии, и тебе становится очень страшно. В этот момент я понимаю, что сгораю.

Забыла добавить о боли в груди. Да.

Смерть смоет грязь?

Все, что я сейчас чувствую, может иметь бирку с названием и причиной. Хорошо ли это? Не знаю, но временами хочется чего‑то большего. Любое моё состояние в последнее время можно классифицировать как положительное или отрицательное. Каждая эмоция вполне помещается в коробку с этикеткой — что это и насколько долго она была во мне; возможны уточнения размеров и причины её появления. Моё желание сейчас — почувствовать сильную взволнованность, чтобы у меня не осталось даже вариантов ответа на вопрос «Какое у тебя настроение?». Испытать вынужденное молчание — не такое, как обычно. Мол, я выбираю молчать, а пусть у меня не останется другого выбора, кроме как открыть рот и тут же закрыть, не издав ни звука. Мне не нравится давать однозначную оценку своему эмоциональному состоянию, потому что я ощущаю себя роботом, не способным испытывать комплекс чувств.

Мне в один момент показалось, будто ты ведёшь рукой по своей ключице, посматривая на мою, ты пытаешься сравнить их на одинаковую выпуклость костей или повторить то ощущение, когда трогаешь мою? Я давно заметила твою потребность в прикосновениях. Стоит мне прекратить держать тебя за руку, ты тут же теряешься и смотришь на меня, словно я предала тебя. Тебе хватает пары минут объятий, и ты уже засыпаешь. Порой ты сначала касаешься меня, а затем себя. Думаешь, к себе и ко мне одинаково? Конечно, нет. Ко мне всегда будет сильнее. Это другое чувство мягкости и шероховатости. Моя спина не гладкая, в родинках и шрамах, которые ты вечно считаешь и в которые стремишься ткнуть. Ты тратишь время на изучение моего тела, хочешь почувствовать кожу к коже. Моя душа отражается в твоих наивных глазах. Они часто усталые, и в них виднеются трещины, но наедине каждая трещина превращается в искорку доверчивого взгляда. Веди аккуратно пальцем по шее, ведь я доверю тебе всё, что у меня есть. Не убивай меня.

больно

Если я действую во вред себе, не нужно мне говорить об этом, я осознаю каждый свой шаг и знаю, что в итоге проигрыш обеспечен, но пока моё тело держит, разум не возьмёт верх над чувствами и это не означает то, что я себя ненавижу или не уважаю, просто мой выбор направлен на отсутствие сожалений, как бы меня это не било, конец в таких случаях один — мое счастливое сердце и больное тело.

ㅤИ я понимаю, что из меня выходят остатки еды, и мне как будто режет горло, и я будто тошнотворно качусь назад на дно проруби за мёртвой рыбой.
Вы мне не говорите, насколько я отвратительна, но мой после рвоты желудок сказал, что пора задушиться, иначе руки начнут изворачиваться, чтобы я от боли сама убила себя и не оставляла слюнявые следы на руках после позы на коленях.
Вы задаёте вопросы о порезах на шее, но они выглядят такими молодыми. Почему вы стремитесь нажать на них, если я не хочу их трогать? Я делаю их, потому что холодные ножевые раны затягиваются, и мне некуда ткнуть, чтобы после стонать в агонии от острой боли.
Мне нужно пространство, нужно больше сломанных костей. Моя обязанность — дать осколкам впиться в органы, а костям не сростись, тогда они будут иметь смысл в моем теле, а так они всего лишь каркас, не способный вонзить занозу в мозг. Они ничего не могут, потому что они целые, они вместе, и у них нет острого конца.
Моё тело покрыто шрамами, чтобы сигаретным бычкам не пришлось портить пепельницу. Я чувствую растекающуюся по спине кровь, это не крылья, каждый позвонок разбивается вдребезги и наровит покинуть эту гнилую плоть. Все сосуды лопаются. Избавляясь от себя самой, ощущается свобода.

В последнее время все, о чем я хочу сказать, кажется мне знакомым. Любой текст, который выходит из-под моей руки, будто просто переформулирован. Может быть, это другие слова и образы, но ощущение всегда одно — да я же это писала. Все выходит серым, однотипным, это всегда что-то не складное, пустое, что не имеет смысла для меня. Я хочу мой текст.

Сейчас у меня из моего только куча закрытых мыслей. Мне просто нужно сесть и писать. Все, о чем я думаю или думала, не должно остаться внутри, тогда оно умрет. Мне нужна свобода. Для этого нужно убить какую-то часть себя и писать до тех пор, пока не станет совсем худо.

Каждый день происходит одно и то же. Сейчас я сяду и напишу. В итоге ничего не выходит, все попытки заканчиваются парой строк и закрытием до следующего раза.

У меня есть много набросков и идей, но мне даже стыдно говорить. Я пишу? Штиль, ты настоящий самозванец, скажи честно, балуешься и называешь чушь текстом, это же смешно.

Если бы я знал, что ты хочешь услышать, я бы сказал. На деле же я сказал то, что слышать не хотели мы оба.