За заборами хорошо обустроенных спальных районов ютились яркие вывески, разорванные матрацы и множество закоулков. Любой порядочный гражданин смотрел апартаменты в многоэтажках, изучал плюсы и минусы квартиры, пока заядлые любители в поисках травы, шприцов и пакетиков с белым порошком бежали, не оглядываясь, в темные переходы, сталкивались взглядами; зачастую все друг друга знали. Помимо поисков кайфа, подвалы и грязные улицы в бычках терпели блондинок с отросшими корнями и сигаретой в руках. Последние модные журналы гласили, что светлые волосы в моде, а значит, понравятся мужчинам, следовательно, им перепадет больше денег. Сами по себе они — грозные тётки, которые при любом удобном случае бьют мужчин, не готовых платить, кричат на детишек-сирот, чтобы не мешались, и воруют сигареты, смотря на охранника игривым взглядом, по их мнению, и подходят слишком близко, так слышен аромат сладких духов. Несчастных женщин было немало. В этих грязных кругах мусорных баков было больше, чем квартир в соседнем спальном районе. И младенцев в этих мусорках было больше, чем в квартирах. Выживает сильнейший, как говорят мужчины. Но среди них только алкоголики, наркоманы и бомжи — таков мир, ублажать они не могут. Безусловно, бордели для клиентов женщин были, но среди проститутов в основном там только худые милые парнишки; они бы просто не выжили, уж их взгляд никакой охранник не пропускал. В обществе их колотили порой похуже детей, просящих хлеб и носящих котят. Добрых рук не было, детские руки были всегда. Честно говоря, били всех, убивали тем более. Кто будет искать причину смерти проститутки? Кто станет искать насильника? Он ведь не порядочных граждан насилует, а так, сброд на наркоманских улицах. Из интересного: граффити на детском доме рисовали кровью, но кто-то утверждает, что это слухи, но кто их знает. Детский дом этот вообще оброс легендами: говорят, там детей меньше не потому, что их забирают, а потому, что кормить нечем, и воспитатель с наклонностями. Он, по-моему, из тюрьмы вышел, наркоту тяжёлую продавал и девушку убил свою. Посадили, потому что на свету всё сделал, не в родных краях. Квартиры тут тоже есть, они просто своеобразные: с забитыми досками окнами, с дверями из дерева и без дверей, с бетонными облезлыми стенами и потолками, скрипящим полом и отсутствием отопления с водой. Но жили всё-таки, несмотря на нынешнее время: скважина и дрова были, зимой люди спали в обнимку с незнакомцами, а летом были готовы убить друг друга из-за бреда от солнечных ударов. Дворников нет, осенью листва часто загоралась, тушили как могли, сами, а весной падали в грязь и слушали женские крики из-за испорченного образа. Жизнь кипит, своя, до мурашек отвратительная, но свет на них не падает, поэтому умение адаптироваться ко тьме у них оттачивается с рождения.

Мы любили друг друга или были одержимы? Одержимы реакцией и свободой действий?

Я мастером себя никогда не считала, но дом на окраине города забит подвесными крюками, одноразовыми иглами, антисептиком и чайниками. Казалось, необходимое есть. Впервые подвешивание увидела на мероприятии: видела, как протыкали кожу и вставляли крюк. Кровь была, и шрамы были, видимо, кто-то не первый раз. Были плачущие, смеющиеся и кричащие. Плакали от очищения. Восторг в моих глазах был бешеным, желание испытать на себе — неконтролируемым. Недолго погодя я решилась на данную процедуру, дущетрепещуще: дикая боль и страх, смешанный с предвкушением. Только вот возникшее после желание было не связано с повторным подвешиванием, не хотелось протыкать колени или висеть связанным, хотелось оставить шрамы другому и смотреть на чужие эмоции.

К моему счастью, у меня был он.

Он отнёсся к идее собственного подвешивания скептически, со страхом и молчаливым отказом. Сколько бы ни думала, ради чего согласился, если итог нравился исключительно мне? Одержимость или любовь? Никакого интереса к такому он не испытывал. Щипок. Прокол. Крюк. Цепь. Невесомость. Снятие. Массаж. Шрамы.

Я отчётливо видела всё, что с ним происходило: слёзы в уголках глаз, сжатые кулаки и тяжёлые вдохи с не менее тяжёлыми выдохами. Последующая боль в спине и ломка, дрожащие руки от вида крюка и сон на животе, ведь кроме физических неприятных ощущений, были моральные. Над нашей кроватью прикручены крепления для тросов, цепей и просто крючки — вдруг без проколов, чистое шибари. У меня не было и нет никакого опыта в этом, поэтому осознания, какие же страдания он испытал и через что прошёл, нет, только предположения. Главное отличие меня и профессионалов — ожидаемая реакция. Они знают, как делать и что делать, а мне понравилась именно жестокость над ним.

После пары месяцев пыток он ушёл. На всём теле остались шрамы, выглядел он совсем измученным. Жаль.

Жаль, что ушёл. Вернись он, было бы замечательно. У меня столько идей. Чувствую опустошение, во снах вспоминаю лицо и дрожь. Прошла процедуру несколько раз, никакого кайфа, ничего. Он.
Мне он нужен. Нужна его забота и готовность отдаться. Никто больше на такое не способен. Мазохистом он не был, наверное, отчаянный просто. В любом случае, каждый шрам теперь напоминает обо мне, может быть, я дождусь.

Каждая неудача считается ошибкой. Ошибкой в расчётах, анализе, сердце. Никаких дополнительных попыток, у тебя нет права на второй шанс и тем более ошибку. Ты не должен был так думать, поступать и реагировать, ты должен делать все идеально, чтоб не подвести себя и близких, ведь кто, если не ты? Ты же понимаешь, какие ожидания на тебя возложены? Старайся больше, в твоём возрасте ты не можешь уставать, времени полно, так потрать это время на инвестиции в будущее. Спасибо скажешь, когда вырастешь. Думать будешь, что мать права была, а ты зря не слушаешь. Что сложного в том, чтобы сесть и выучить все? Программа и рассчитана, чтобы вы старались, а не дурели. Эх, как горох об стенку. Совсем меня не слушаешь, жалеть будешь, помяни мои слова.

«Может, уже заткнешься? Заебала со своими нравоучениями, сама ничего не добилась и делает вид, что заботится. Думаешь, я не знаю, что твои родители тоже кричали и колотили тебя за ебаные двойки. Любишь меня, добра желаешь, как же.»

Да, мам, хорошо.

Ты бьёшь по щеке
Я трусь ей о твою ногу

Мы называли это дружбой, потому что перекрывали шрамы друг друга новыми, вырезали на старых звездочки, посыпая солью, что было защитным слоем.

Если вы видите, что меня избивают, значит, вселенная услышала меня и мои ежедневные мольбы: «Да отпиздите меня, пожалуйста!». Я в порядке.

О прошлом. В колодцах кричали зелёные кошки, на окнах мерцали лучи от огня. Я шла по тропинке, кладя на дорожку свитки для ведьмы; она обещала не трогать меня. Других не спасала — обидой покрылась из‑за того, что боялись её. Помадой болотного цвета покрывала глаза; учила, как медной булавкой с тушью на кончике водить по губам, чтобы выглядело по‑зверски. Зверят мы любили: помимо синих птичек на полках ведьминских шкафов частенько дремали ящерицы, покрытые красной шерстью. Посередине избушки — я её так называла, за что постоянно получала по шее — стоял огромный розовый котел. В нём варили супы и зелья; забегали девочки‑припевочки посмотреть да погадать. Шарахались, правда, но не смею их осуждать. Идя по траве, я вспоминала о Лоле, моей пурпурного цвета рыбе; бежала на окраину леса, хватала гвоздики, прыгала по кочкам и влетала прямо в дверь, кормя на ходу и Лолу, и шерстяно‑чешуйчатых. В котле варилось что‑то, похожее на еду. Ведьма сидела в кресле и читала свиток о новом месторождении цветов для старения.

Мне правда нельзя?

Милая мама, мне так обидно и одиноко. Почему ты ушла? Почему ты выбрала работу? Разве разные дяденьки сделают тебя счастливее, чем дочь? Я не понимаю, что это за работа такая, если каждый день разный человек? Почему мне нельзя быть с тобой рядом? Тебе обязательно уходить? Почему ты приходишь со слезами на глазах? Почему несколько раз домой переодеться? Мама, ответь мне!

Из твоей шеи на меня смотрят кости, мне кажется, они проклинают меня. Я отвожу взгляд, прохожусь по рукам, из них отчётливо торчат иглы. У тебя усталые глаза. Ты куришь, щуришься и смотришь на меня, не моргая. Видишь, как я бегаю от одной части тела к другой, не зная что делать. Ты абсолютно спокоен, видимо, не чувствуешь боли, но у меня трясутся колени от мысли, что это могли бы сделать со мной. Я протягиваю ладонь и тут же одергиваю, ты выпускаешь дым изо рта. Я жду хоть чего-то, какой-то инструкции, может быть, я нужна? Молчание. Ты продолжаешь курить, я поднимаю взгляд, у тебя ничего нет, кроме усталости и жажды поспать. Оборачиваюсь, бегу к выходу, слышу в спину смешок. Дура. Я ведь верила, что все хорошо. Кол мне возвратом, сигарету в плечо.

Почему ты так и не извинился перед ней?

Ты хотел сказать, почему я все ещё не разорвал швы на ее ранах? Ты хотел сказать, почему я до сих пор не вернул её в то состояние? Почему не дал воспоминаниям всплыть на поверхность? Скажи честно, сейчас, когда она хорошо живёт, тебя действительно волнует, принесены ли извинения?

Но тебя пожирает вина.

Это хорошо! Так правильно! Я трус, потому что не извинился тогда, когда нужно было это сделать. Я выродок, потому что так поступил. Она действительно должна получить извинения, но не потому, что я чувствую вину, а потому, что она заслуживает, чтобы перед ней раскаивались. Извинения должна получать жертва, почему тебя волнует состояния преступника? Я не заслуживаю и капли воды в этом мире, она заслуживает все.

Мы танцуем в длинных юбках, поправляем бюстгальтеры с косточками, завязываем волосы в хвост и пьём вино, обсуждая последние месяцы жизни и хорошее кино, едим сладости и фрукты, смеёмся над глупыми шутками, потому что вместе смешно, устаем, падаем на кровать и обнимаемся, засыпая с улыбками.

В детстве мама говорила про рай. Мне всегда казалось, что в глубине рая холодно. Кругом сугробы снега, чистейшего и плотного, а ещё хрустящего. Между сугробами пробиваются ручейки с ледяной водой, в отражении которой белые облака и снежинки, падающие с неба. Помимо ручейков, много рек и озёр с глыбами льда, но лёд служит мостом с одного снежного берега на другой. Жуткий холод обжигает и выжигает всё, что мешало жить, или всё, из-за чего тебя могли называть плохим человеком. Душа скитается по заснеженным тропинкам, ищет чего-то зелёного и живого, но, скорее всего, это осталось на земле, а привязанность к этому осталась как часть души. В особо отдалённых местах возвышаются горы со снежными верхушками, можно найти и сосульки, острые, но не ранящие. Голыми ступнями ощущать холод не выходит, но всё внутреннее «я» будто проветрили, сняли слои и помыли холодной водой. Тело не чувствует хиуса. В ушах тишина, а перед глазами всё белое и чистое. И ты чист. Ты часть этих гор и сугробов. Стоило ступить на берег реки и потрогать воду, как ты вошёл в систему. Ты не чужой. Думаю, это мой личный рай. Стерильный.