Наверное, я буду прокручивать одно и то же, всем надоест, появится ощущение отвращения и желание закатить глаза, даже мне будет противно, но вопрос «Почему мне не плевать на других?» даст мне толчок продолжать, потому что это моё желание, но вопрос «Почему мне плевать на себя?», ведь мне плохо от этого круговорота совершенно одинаковых мыслей и не имеющих ничего хорошего в себе, надавит на пальцы и скажет прекратить. Но моя жизнь состоит из наплевательства и слушания других, поэтому я буду продолжать и думать, как это отвратительно, как мне плохо и как всё равно, что плохо вам. Жалкое зрелище.
Мы смотрели так будто хотели долго целовать друг друга но я знаю что его противные губы абсолютно безвкусны и не хочу сталкиваться с отвратительным языком и гадкой слюной но у меня мизофобия может из-за этого ведь верю что люблю его но стоит ему протянуть свои костлявые руки как мне хочется блевать или подойти и посмотреть на меня как мне кажется что из его носа вытекут сопли и я упаду на землю от отвращения но он вроде бы мой человек но любое его слово вызывает во мне агрессию просто заткнись как много но и как много за наверное он хороший человек но такой ужасный
Ты можешь дать мне только ебаные деньги и отсутствие нормальной любви, ведь в твоём мозгу контроль — это фундамент отношений, о какой здоровой динамике ты говоришь, объясни, я пытаюсь понять твои хуевые мысли, но увы, ведь кроме бизнеса у тебя ничего нет, даже при моем неверии в душу, я понимаю, что ты абсолютная пустышка, парой купюр адекватное отношение не заменить, я не нуждаюсь в этом, ты никто и не думай о влиянии своих богатсв, пока не будешь в состоянии хотя бы понять, о чем я сейчас говорю
Я думаю, нам стоит быть грязными чуть больше, чем все остальные, брать соль и сыпать на раны, кричать от боли, наверное, заслужили, класть лёд под язык и пытаться сказать себе, что ты никому не нужен, ножом вести по ключицам и коленкам, мне кажется, там неприятно, там ведь кости, задыхаться от жжения, быть ближе, чем все остальные
Мы любим и ищем утешения в дрожи, мольбе о пощаде и сигаретах, которые, кажется, не имеют значения, потому что задохнуться не сможем
Мы любим и ищем утешения в дрожи, мольбе о пощаде и сигаретах, которые, кажется, не имеют значения, потому что задохнуться не сможем
Напротив меня зеркало. Отражение говорит: "Пойти и задушиться". Держу в руках ошметки плоти, пытаюсь ими стереть кровавые следы, размазываю еще хуже. По зеркалу стекают мои слезы. Я билась головой о стекло, наверное, пыталась забыть, как выглядят раны. Подруга несет стул и веревку. Точно ли отражение? На мне одна простыня, откуда, не знаю, но холод сковал мое тело. Вижу свою кость. Интересно, мясо с нее снято? Пить кровь мне помогает мама. Смотрит с возмущением, убирать за мной не хочет, думаю так. Папа уже приготовил топор. Зачем тащили стул и веревку? Я рада, что моя семья и друзья такие добрые, убирают отходы, даже если отход – это я. Отвратительно, больно. Ломают шею, рубят ноги, ребра крошатся сами собой. Простыня слетела, довольно стыдно, надо было надеть ночнушку. Мысли путаются с волосами. Интересно, какой бы был контраст, если голову убрать с помощью гильотины. Конец. Тело висит, а простынь лежит. Я умерла, да?
Forwarded from Soir
Штиль – он не носит розовых очков. Он вообще не носит очков его взгляд голый, обнажённый, лишённый спасительных фильтров. Он видит мир в его первозданной резкости, где каждый контур это грань, а не намёк, где свет падает без жалости, обнажая несовершенство каждой поверхности. Он видит гниль. Не потому, что ищет её, а потому что она факт. Он видит её в лёгкой кривизне слов, встроенной в правильную речь. В улыбке, рассчитанной на секунду дольше, чем нужно для искренности. Он чувствует её запах сладковатый, приторный там, где другие вдыхают аромат успеха. Для него гниль это не метафора, а составная часть ландшафта: ржавчина на блестящей конструкции, трещина в фундаменте, тихий распад там, где все кричат о росте. Его трезвость это форма мужества. Он отказался от анестезии общепринятых иллюзий. Он знает цену всему и потому редко платит её сполна ни восторгом, ни доверием, ни слепой преданностью. Его скептицизм не цинизм, а система безопасности. Это щит, который выкован из разбитых зеркал, в каждом осколке отражение когда-то увиденного обмана. Со стороны он может казаться жёстким, холодным, лишённым романтики. Но это не так. Его романтика в неприятии лжи. Его идеализм спрятан так глубоко, что превратился в свою противоположность в требовательную, почти бескомпромиссную ясность. Он не верит в «хэппи-энды», но свято верит в то, что правда, даже горькая, чище и честнее самой красивой сказки. Его уважение нельзя заслужить лестью, его можно только заработать поступками, выдерживающими давление его проницательного взгляда.
Сильные стороны: Независимость суждений, критическое мышление, психологическая проницательность, отсутствие склонности к самообману, практичность, редкая способность видеть риски и слабые места.
Сильные стороны: Независимость суждений, критическое мышление, психологическая проницательность, отсутствие склонности к самообману, практичность, редкая способность видеть риски и слабые места.
На столе стоят графин с водой, лежат пару булочек и фото трупов, сделанные на месте преступления, как я думаю. Маленькие дети, разрезы на их невинных телах сделаны с хирургической точностью, но все же имеют различия, которые можно отследить по номерам, высеченным на ладонях; чем выше номер, тем лучше и точнее касались ножом. Одним словом — тренировка. Для чего или кого? Человек явно обученный, но не профессионал. Нож кухонный, похож на тот, которым хлеб режут, с зубчатым лезвием. Дети от двух до десяти месяцев, украдены из детского дома; боже, что за охрана там? Мотивы неизвестны, кто это был тоже. Ничего интересного, кроме трупов младенцев; в новинку только то, что это было не основное преступление, а лишь проверка себя. Можешь есть свои булочки дальше, сказать больше нечего.
Forwarded from Soir
Штиль – хирургический ланцет на мраморном столе. Холодная, точная лупа. Неотшлифованный срез горной породы. Вскрытая временная капсула. Промышленный грит. Незалатанный асфальт после дождя. Сырая глина, не ставшая фигуркой. Ржавый гвоздь. Горький шоколад 99%. Электрический разряд на языке. Холодный ветер с востока. Чёрно-белая фотография без ретуши, где видны все морщины. Граффити, выцарапанное гвоздём на штукатурке. Стеклянный пол над городскими коммуникациями. Карта без прикрас, где отмечены и оазисы, и болота. Запрессованный крик в звуконепроницаемой комнате. Сухой лёд, шипящий на открытом воздухе. Операционная при ярком свете. Ночной разговор на кухне, когда все маски сняты. Это не место для мягкого света и акварельных тонов. Канал это прозекторский зал для живых. Здесь выкладывают чувства на мраморный стол и вскрывают скальпелем откровенности. Мысли здесь не лепят их откалывают, как кремень, чтобы увидеть острый край и искру.
Держу всех на прицеле, пока пистолет в руке соскальзывает из-за кровавой гнили, сочащейся из моего запястья вниз по ладони. Тело на вид стерильное, но внутри мертвые органы и черные кости, поддерживающие сознание на рубеже смерти и жизни, жизни на берегу бездны, кишащей тварями, намерение которых — откусить тебе конечности и, желательно, желудок. Пробить бы себе и тебе череп, ведь ты смотришь на меня с отвращением. Конечно, я не чье-то спасение и панацея, я — смерть, ампутация и расстрел. Беги, пока палец в попытке убрать сгустки крови случайно не нажал на курок, беги, пока ноги не стали ватными, иначе я вправе тебя найти. Не хочешь? Бери сигареты, закуривай, жги легкие, и я дам тебе ружье, а после начну поливать кислотой, прикладывать горячую кочергу и сыпать соль на раны. Сделаю из тебя человека, кричащего от тоски, тогда мы будем на равных, а пока я в этой бездне один.
У меня острая неприязнь к свету. На окне чёрные жалюзи, всегда опущенные, комната закрыта, включение света сведено до минимума. Вечером, занимаясь какими-то делами, подсвечиваю пространство фонариком или просто экраном телефона. При занятиях за рабочим столом включаю лампу и направляю на стену, чтобы меньше света было. Днём раздражает свет, особенно если куда-то срочно надо, поэтому отдаю предпочтение облачной погоде, туманной и пасмурной, лишь бы не слепило. В магазин чаще хожу вечером, когда темно уже. В целом, стараюсь отгородить себя от света. Бесит. Летучая мышка я.
Мне нравится, как набухают места укусов, которые ставит мне кот; мне нравится, как разрывается кожа под когтями и как он пытается проткнуть руку клыками. Кошачья игра.
Я верил, что она умерла, но, заметив её лицо среди книжных полок, мне показалось, будто подо мной пусто и я сейчас упаду.
Я просто хочу откусить себе пальцы одновременно разрывая из-за этого уголки губ и содрать с себя кожу ногтями а потом вырвать волосы наверное так станет легче
Я люблю грязь и не очень высокую степень близости. Тебе необязательно мне доверять, но я все же скажу, что умею хранить секреты и запоминаю мелочи. Приму твои самые странные черты, странными их назвала ты. А ещё я ничего не знаю о предательстве, поэтому просвяти, как я не должна поступать. Назови темы, поднимать которые мне нельзя. Скажи, как я должна себя вести и отвечать тебе, тогда ты посчитаешь меня близкой. А я почувствую себя закрытой в клетке, поэтому давай я затрону все, что тебя тревожит. Ты будешь кричать и обзываться, скажешь, что нам никогда не стать друзьями, а я скажу, что мы ближе всех, потому что я приняла тебя уязвимой, и тебе не надо больше этого скрывать. Вот такая начальная грязь.
Курим на крыше ночью, с понедельника на вторник, делим на этой же крыше старую койку. Дома всегда становится одиноко, а тут, на бетоне, присутствие другого согревает в первую очередь душу. Мы мало чего меняем: сигареты "Ява" обычные, те же брюки, та же куртка. Время всегда одинаковое, зажигалка одна на двоих. А самая главная причина таких свиданий каждую ночь, вот уже несколько лет, — мы никогда не разговариваем. Он смотрит на звезды, а я на шрамы, которых у него много.
Дети часто обращают внимание на то, что взрослые не замечают. Тем не менее, я удивилась, когда мне задал вопрос маленький незнакомый мальчик: «Почему он его ест? Они же должны быть друзьями и защищать друг друга, разве нет?» Чуть вдали от нас собака с особой жестокостью взгрызалась в тело уже мёртвого щенка, мотая головой в стороны, видимо, пыталась вырвать внутренние органы в районе брюха. Кровь на снегу была ещё свежей, трапеза только началась. Это нормально в условиях голода, выживает сильнейший. Таковы были мои слова. И я пошла прочь, оборачиваясь, мальчик сжимал варежки и ещё долго смотрел, как взрослая собака борется за свою жизнь жестоким путём, превращая тело белого щенка в красное нечто с растерзанным брюхом. Круглая морда самой малютки выглядела милой, вырос бы добрый пес с вечной улыбкой и глазами-бусинками.