«Не знаю, действительно ли это письмо попадёт к тебе в руки, но я буду надеяться. Прошло около года, да? Не могу сказать, что я забыла о нас, язык не повернётся сказать, что отпустила. Я переписываю это письмо седьмой раз, иронично, ты любил семь, или любишь. Думаю, это не так важно, в моей памяти ты всегда будешь любить семь. Сбилась немного, извини уж, но болтать я люблю, если ты помнишь. Пишу десятого октября, передам одной своей знакомой этот конверт, думаю, из библиотеки ты не уволился, ты похож на парня из кафе, наступет момент и вы уйдёте. Ты спросишь, зачем я пишу это все? Прозвучит жалко, но никто больше не выдерживает мои длительные монологи, не слушают, поэтому я напишу как можно больше, ты прочитаешь, я надеюсь. Я вспоминаю, как мы готовили под пилотов, обожаю их, слушать не могу, ты перед глазами. Вспоминаю, как ты хмурился и завязывал мне шнурки, да, дуреха, но мы любили это. Я вообще много чего вспоминаю, я тебя вспоминаю. Не скажу, что люблю тебя, не хочу делать себе больно, тебе тоже, но я знаю одно. Я скучаю. Давай встретимся ещё раз в этой жизни. Ещё раз снимешь котенка с дерева, потому что тебе стало жалко на меня смотреть, потому что ты не можешь принять мои слезы, у тебя портится настроение. Давай снова сходим в парк, а там ты позовёшь меня на ещё одно свидание. Давай влюбимся заново.
Твоя лиса. »

Часы не тикают, ветер не дует, стул не скрипит. Я не слышу, наверное. Все вдруг остановилось, вокруг остановилось, внутри меня между костями и плотью пробегает боль, сердце болит, кажется, грудная клетка ломается, я чувствую, не могу дышать. Стол какого-то черта мокрый, я плачу, что ли? Дрожь в руках напоминает, что у меня есть тело, душа точно не здесь, я знаю, ведь кроме боли, перед глазами стремительно всплывают воспоминания. Зачем ты это сделала? Ты плачешь? Нет, успокойся, я ведь рядом, но передо мной только книжные полки, где же ты? Почему мы порознь? Кровь стынет, пот течёт, но мне холодно. Что я должен сделать? Найти тебя, найти котов и посадить на деревья ради тебя и твоих всхлипов, искать следы письма или женщину, которая напомнила мне о тройках по химии? С чего мне начать? Я боюсь. Боюсь снова потерять тебя. Бегу на улицу, судорожно пытаюсь понять, где эта дама, никого нет. Как же так. Я найду, обязательно найду, даже если все, что сейчас могу сделать — это сидеть на асфальте, вытирая слезы. Моя лиса, дай мне только время, я сделаю все возможное, ведь я согласен влюбиться заново, ведь мы не переставали любить друг друга. Я знаю.

В поисках красоты шанс потерять счастье возрастает.

Люблю ладони

Мы всегда сходились во мнениях о разбитой посуде, рвали друг другу глотки и сохраняли останки в формалине в красивых узорчатых баночках на бетонных полочках. Рвали колготки, добираясь до чистой приятной кожи, лишь бы потрогать тело, не отвлекаясь на капрон. Тыкали иглами в брови и глаз, вызывая долгожданную дрожь, второй оставляли, любоваться друг другом. Бинтовали шрамы на рёбрах, предварительно оставляя надрезы. Мы делали всё, чтобы нам было пронзительно больно, ведь боль в нашем случае — это любовь.

Меня мало? Много? Где я? С кем я? Вы меня ощущаете? Я вас вижу? Я одна? Вы рядом? Кто я?

Чувствую себя неоднозначно. Ноябрь прошел, мало того, что я могу потрогать, если вспоминать. Все пролетело, если подумать. Я люблю ноябрь, но редко погружаюсь в него с головой, мало дейсвий, эмоций. Я растворяюсь в ноябре, поэтому не могу говорить о себе, писать важности, давать конкретику. Я влюблена в конец осени за начало зимы, моя влюблённость ветреная, её ощущаю я, в своей пустоте, стараясь не забывать про соратников. Я из тех, кто просыпается зимой, наверное, потому что гниль замерзает, давая свободу трезвому разуму. Я максимальна в своём проявлении. Надеюсь на искренность и откровенность, но уже ясно осознаю тоскливый декабрь.

Я всегда ощущал себя стерто. Будто не в красках жилось, будто не было света, теней, тонких берез, алых закатов, зелёной травы и синего моря. Мне мама всю жизнь говорила, что у человека нет ничего своего, что стоит отдаться народу, семье, работе, друзьям и всему, что меня окружает, и каждому, кого я знаю. Во мне застывало холодное, дырявое отвращение. Дырявое, ведь мама не может мне врать. Холодное, ведь не моё. Моё оно пышет, оно растекается, оно полыхает. Отец говорил мне, а я слушал и запомнил, я могу слушать мать, но никогда не буду свободным, отдаваясь им всем, я беру ответственность за все, вывод: мне нужно отказаться и оставаться совершенно одному, тогда я буду предоставлен исключительно себе? После таких выводов во мне звенело чувство одиночества, а звенело, потому что я тихое пламя, огонь, где слышно только потрескивание. Каков мой путь? Что я буду говорить? Я не вижу ничего, кроме ярких костров.

Я выкидываю наши вещи, и ты говоришь «спасибо». Мы сотканы из голых нитей нищеты, живём там, где нет недвижимости и страхов остаться ни с чем. Из личного имеется мнение, а из собственности — голое тело, ведь ему не нужно быть надетым в пределах нашего измерения. Ты можешь его одеть, но тогда мы предадим реальность. Не смей мне сувать тряпьё, подумай о том, во что ты оденешь мой разум.

противно

Мы просыпались в ямах, шли с вёдрами к реке, черпали воду для питья и приготовления пищи, смотрели, как трупы медленно плывут по течению, думали о стирке, ведь не помним, когда последний раз меняли одежду.

Папа,

Сколько разного я слышу об отношениях отцов и дочерей. Папины принцессы, отцовские дочки, мы с ним на одной волне, мы постоянно шутим, он поддерживает меня во всём, он самый худший человек в моей жизни, у меня нет папы, у меня есть, но лучше бы не было, мой папа не помнит ничего обо мне. И ещё много-много всего, чем можно описать отношения с отцом. А что насчёт нас, пап?

Я знаю, ты любишь меня, ты никогда не относился ко мне плохо, кроме ругани относительно быта. Нас связывают общий характер и шутки про маму, а разделяют взгляды на определённые темы, ведь твоё консервативное мышление несогласно с моим, моему не дам характеристику. После мелкой ссоры мы можем не разговаривать месяцами из-за гордости, ведь мы одинаковые. Я редко тебя обнимаю, только по праздникам, только в твой день рождения, говорю слова о любви, целую в щёку и до следующего года мы, кажется, не прикасаемся. Я уважаю тебя и безмерно люблю, могу обратиться за помощью по некоторым вопросам, поговорить о важном или рассказать, как прошёл мой день, ведь ты выслушаешь. Я знаю тебя как человека, потому что знаю себя. Не имею понятия, к какой категории отцов тебя отнести, ты для меня и папа, и отец, если давать этим понятиям различия, я не вижу в тебе друга, какого вижу в маме, наверное, поэтому твой авторитет выше всех остальных. Пап, будь собой до конца, иначе я потеряю себя. Будь добрым в своей строгости и ворчливости, будь молчалив, будь тем, кем ты являешься на самом деле, чтобы я не думала о том, что ты за отец по объективным критериям.

Сегодня на откровенном.

Осень состояла из: ненависти, усталости, слез, хороших текстов, плохого сна, смеха, любви, мыслей о любимой подруге, любимой музыки, адаптации к новому коллективу, неуверенности, покоя, радости по дожду и снегу, эмоциональных качелей, пыток своего мозга, мигрени, высокого давления, мыслей. Осенью было много всего, было много мыслей. Спасибо тебе, осень, мне понравилось.

что не так

Сидели на берегу, прижимая колени к груди, замёрзли до дрожи, ветрено, со стороны моря слышны звуки волн, я всегда смотрела на тебя, пока ты курил и смотрел вдаль, на мне был зелёный шарф в голубую полоску, на тебе голубой шарф в зелёную полоску, по факту они были одинаковые. Интересно, о чем ты думаешь?

Тебе никогда не казалось, что спать на полу из-за чувства вины - это странно? Твои мама и брат бы волновались, ах да, это же из-за тебя они мертвы, извини, но ты не расстраивайся, зато теперь ты живёшь правильно.

Мне было шесть, а ей было восемь. Её украли на три дня, избили и бросили у порога нашего дома, а потом избили меня, но я, как её младший брат, не мог все оставить просто так, поэтому пришлось вцепиться зубами в капюшон её куртки и тащить до больницы, а после успокаивать во время кошмаров, приступов. Что оставалось, если родителям все равно, но они не допускали нашего отсутствия дома без весомой причины и отрицали помощь врачей? Успокаивал, как мог, обнимал, таскал еду из кухни и кормил, делал все, чтобы сестра была в порядке, ночью приносил свои игрушки и сам ложился рядом, вдруг спокойно уснёт. Она плакала мне в плечо, я менял ей бинты, они постоянно развязывались, но я был слишком мал для качественного бинтования, я сидел и по слогам читал инструкции к лекарствам, ей выписали их, клал в таблетницу и сам поил её. Моё детство было наполнено ответственностью, которую я осознал только во взрослом возрасте. Интересно, не будь меня, она бы выбралась? Умерла?

Я царапаю себя после каждого её прикосновения, стараясь стирать следы. Мы любим друг друга сильно, но её руки часто касаются других, когда я смотрю на неё, честно говоря, вижу красные пятна по всему телу, ощущение её публичности не покидает меня. С кем я её делю? Осточертела доброжелательная улыбка, почему она улыбается всем? Хочется закутать в одеяло и не отпускать с кровати, а руку приковать наручником к изголовью. На самом деле, в ящиках моего стола, к которым у неё нет доступа, хранятся цепи, ножи, кляпы — всё для её благополучия, чтобы она была только моей, ведь такова судьба. Немного подожду, дам ей улыбнуться и обнять всех в последний раз, а потом успокою, мы будем жить счастливо. Только я и она. Я буду её трогать, как и она меня, ведь все чужие прикосновения стерты, и мы чисты.

Разговор или смерть?

Молчание, как выбор между поговорить или не говорить, имеет право на существование в редких случаях поддержки, в остальных случаях людям необходимо активно взаимодействовать, слушать, обмениваться взглядами, словами, показывать свою заинтересованность, не используя слов, если того требует ситуация, невербальные, вербальные средства взаимодействия между людьми. Молчание убивает, даёт в руки сомнения и отправляет на путь страха, неуверенности и недосказанности, на тропинке все, что закончено посередине, чуть-чуть не доведено до конца, брошено в начале. Все липкое растекается, каждый звук слышен в тишине, как по стенам текут дорожки слизи, грязи, наши отдоходы, не нашедшие проявления в словах и действиях. Ненависть к себе за излишнюю гордость, ненависть к человеку за его гордость. Слабость, все молчат.

Мы молчим.

Два года наших отношений пролетели незаметно, все, что трогало душу было облизано от и до, болтали всегда и везде, но одно утро за другим в её глазах скользили намёки стыда и неуверенности. Что случилось? Все хорошо. Каждый раз один и тот же диалог, каждый раз неловкое молчание и поправление одежды. Я расспрашивал, молил, постоянные попытки выбить хоть слово, хоть звук, жалкий намёк. Ничего. Ничего, кроме разрушений, все падает и ломается, когда молчание становится безжалостным, когда слова начинают перевешивать, но разговоры откладываются, ведь все хорошо, ничего не случилось. Мы молчали не из-за заботы, не из-за комфорта и доверия между нами, а потому что знали, все, что мы скажем поставит точку и наступит конец. Сохранять нечего, мы зашли слишком далеко, играя в гляделки. Глубоко в душе, я понимал, что моя вина не меньше её, сколько всего я не сказал, может быть, не услышал, не увидел. Глупец. Доверие рассыпалось, а губы, казалось, зашили, повесили табличку «брак», на сердце гвозди, способен ли я на что-нибудь? Надежда умирает последней. В дождливый день, последний день осени, мне хватило храбрости взять себя в руки и пойти к ней, нужно сказать все, что есть, оставить бремя ей и пусть решение будет за ней. Никогда я так быстро не бежал, но оказалось, что надежда не последняя в списке мёртвых, возможно, там буду я. Причину этому одна.


Разговор не состоялся.
Она умерла.

Пишу

Я спокойна практически всегда, когда мне говорят то, что мне не нравится, но стоит мне рассказать о мнении, либо принципах, которых я придерживаюсь, и получить в ответ: «Да это ты сейчас так говоришь, потом по-другому скажешь», — меня пробирает злость. Мои слова имеют вес сейчас такой же, какой будут иметь в будущем, даже если они изменятся, даже если я сама их оспорю, потому что я человек и со временем, с получением опыта и пересмотрением своих взглядов, я могу их менять, могу делать то, чего не делала раньше, даже если говорила, что никогда так не поступлю, потому что тогда я была уверена в своих словах. И слышать, что кто-то был прав насчёт меня и я действительно делаю вещи, вызывающие отторжение у меня раньше, меня раздражает. Просто правда, перестаньте давать моим словам пожизненный статус, я не даю им такого, зачем тогда пытаетесь сделать вы?