Безразлично? Чувственно? Больше не видеть взъерошенные волосы, голую грудь и коленки, не трогать гладкие холодные руки, не знать о последних сплетнях окружения, не напоминать о шапке, не трогать спину. Хочу. Потеряю - буду жалеть.

Ты, наверное, не помнишь, но шрам на груди достался тебе от матери. Она не была хорошим человеком, любящим тем более, но в ней было то, что передалось ей от её матери, а теперь и тебе. Жестокость. Красная, вязкая злость, переходящая в дейсвие. Она не стеснялась топить котят в ведре, кричать матом на органы опеки, что заехали по просьбе соседей, и на тебя кричать, ведь ты плакала, думала заберут. Так любишь свою жестокую мать. Она не стеснялась драться и не щадила собак, бросая в них камни, хотя они просто пробегали мимо. Садизм. Детей она тоже не любила, родила по залету, а ты думаешь материнская любовь. Злить ты умеешь, по её мнению, стоило тебе вылить водку в раковину, как на твоих глазах происходило расставление приоритетов и она знакомила твою голову со стеной, вырывая последние волосы. Что ты ожидала. За очередную бутылку и «мама, не пей, пожалуйста» тебе прилетело в грудь кулаком, а на пальце кольцо, единственное, что ещё не сдали в ломбард. От первой любви осталось, ты даже не от него. Шрам, как напоминание. Не нужна, запомни, мама не любит тебя. Не прощай её, не оправдывай. Ведь она все это делала и полностью осознавала, трезвая даже поступала хлеще, пьяная, видимо, вспоминала, что ты ребенок. Материнская жестокость оставляет травмы и шрамы, верно? Вы похожи, только перенаправь жестокость туда, где нет детей и животных, а ещё не трать на алкоголь, купи леденцы, носи декольте, не закрывай то, что было стремлением помочь близкому. Ты ведь даже волшебное слово сказала.

Не знаю, сколько прошло с тех пор, как мы последний раз виделись. Я помню её. Помню, как она смотрела на меня своими большими тёмными глазами, напоминающими мне бусинки. Помню её широкую десневую улыбку, от которой мне самому хотелось улыбаться, ведь она всегда была искренней. Помню пушистые рыжие волосы, и я всегда смеялся с их непослушностью, а ты ворчала, будучи не в состоянии уложить их с первого раза, и жаловалась мне на боль в руках. Помню заразительный смех, цоканье чёрных туфель под бордовое платье, красную помаду, зелёный домашний свитер, кружку с котёнком и любимую чёрную сумочку, которая каждый раз была в моих руках из-за любви и тяги к жестекуляции, моментами моё внимание концентрировалось исключительно на руках, просыпалось чистое умиление от такой привычки, эмоциональности ей было не занимать. Я помню её всю, от и до. Кажется, потеря тебя повлекла мою частичную смерть. Дай мне взглянуть на тебя ещё раз. Дай мне влюбиться заново. Прошу.

Сегодня тринадцатое октября. Туманное утро, ты не любила туман; мне приходилось придумывать шутки по пути на работу, лишь бы складка между бровей прошла, и ты улыбнулась счастливому дню. Не люблю туман. Направляюсь в тихое кафе за старой часовой лавкой, там довольно уютно, и шум, как будто, умирает. Работает высокий парень, у него явно хроническая усталость, уже какой год здесь, уже какой год делает мне латте и десятки раз пишет заявление на увольнение; каждый день вижу их в мусорном баке, не смятыми, одним движением руки он отправляет их туда, не смотря на всю усталость. Ему бы поспать, тактично молчу, не моё это дело. Хотя, да, порой возникает желание написать за него и уложить в кровать до следующей осени. Убегаю прямиком в булочную, забыл позавтракать, а может, не могу в одиночестве, проблемы с памятью появились после её ухода, связано ли это. Беру ещё горячие круассаны и булочку с маком. Повезло тому, кто за это не платит, хотя тут не жалко. Кстати, вот владелец часовой лавки точно не платит, они, оказывается, муж и жена, уже много лет. Часы и булочки, весело им. Хочется сказать, что я так и думал за столько-то лет здесь, но, увы, они как небо и земля. Впрочем, противоположности притягиваются. Жаль, моя не притянулась. Ветер подул. Закидывая стаканчик из-под кофе в урну, забегаю в библиотеку. К сожалению, не за книгой, я здесь работаю. Не жалуюсь, особенно сегодня. Среда — самый стабильный день, неизменно приходят три парня из школы за классикой, девушка из университета неподалёку, работает над какой-то научной работой, как она мне сказала, слишком пристально смотрел, и мужчина средних лет, что постоянно рассказывает о своей истеричной жене и неудачнике сыне, жаль только жену, как она его терпит только. Время приближается к обеду, вожусь с бумагами, навожу порядки, вроде каждый день это делаю, вроде каждый день беспорядок. Парнишки уже забежали, взяли Тютчева, посмеялись с моего недовольного лица и убежали. Девушка заняла место у окна, книги одни и те же; теперь тишину нарушает стук пальцев по клавиатуре, и мужчина зашёл, сел на диван и начал, я уже не слушаю даже. Слава богу, наушники не видит. Заканчивая рассказом о плохих оценках, вздохнул и ушёл, и года не прошло. Вздрагиваю от громкого звука закрытия ноутбука, воспитывали ли её родители, не знаю, но никто явно не объяснил ей, что в библиотеке нужно вести себя тихо, даже если мы тут вдвоём. Вот и всё. Осталось пару часов тишины.

Открываю свою книгу, но меня отвлекает звук колокольчика на двери, кого занесло в три часа дня в библиотеку в чёртову среду? Уверенной походкой зашла женщина, напоминает она мне кого-то. Лицом, как минимум, мою учительницу по химии, злая дама была. Пока купаюсь в воспоминаниях, мне на стол положили письмо, а затем молча ушли. Интересные люди пошли, ни привет, ни пока. Надеюсь, там не вести о моей скорой кончине. Чтож, прочитаю, раз принесли. Почта от бога, конечно.

«Не знаю, действительно ли это письмо попадёт к тебе в руки, но я буду надеяться. Прошло около года, да? Не могу сказать, что я забыла о нас, язык не повернётся сказать, что отпустила. Я переписываю это письмо седьмой раз, иронично, ты любил семь, или любишь. Думаю, это не так важно, в моей памяти ты всегда будешь любить семь. Сбилась немного, извини уж, но болтать я люблю, если ты помнишь. Пишу десятого октября, передам одной своей знакомой этот конверт, думаю, из библиотеки ты не уволился, ты похож на парня из кафе, наступет момент и вы уйдёте. Ты спросишь, зачем я пишу это все? Прозвучит жалко, но никто больше не выдерживает мои длительные монологи, не слушают, поэтому я напишу как можно больше, ты прочитаешь, я надеюсь. Я вспоминаю, как мы готовили под пилотов, обожаю их, слушать не могу, ты перед глазами. Вспоминаю, как ты хмурился и завязывал мне шнурки, да, дуреха, но мы любили это. Я вообще много чего вспоминаю, я тебя вспоминаю. Не скажу, что люблю тебя, не хочу делать себе больно, тебе тоже, но я знаю одно. Я скучаю. Давай встретимся ещё раз в этой жизни. Ещё раз снимешь котенка с дерева, потому что тебе стало жалко на меня смотреть, потому что ты не можешь принять мои слезы, у тебя портится настроение. Давай снова сходим в парк, а там ты позовёшь меня на ещё одно свидание. Давай влюбимся заново.
Твоя лиса. »

Часы не тикают, ветер не дует, стул не скрипит. Я не слышу, наверное. Все вдруг остановилось, вокруг остановилось, внутри меня между костями и плотью пробегает боль, сердце болит, кажется, грудная клетка ломается, я чувствую, не могу дышать. Стол какого-то черта мокрый, я плачу, что ли? Дрожь в руках напоминает, что у меня есть тело, душа точно не здесь, я знаю, ведь кроме боли, перед глазами стремительно всплывают воспоминания. Зачем ты это сделала? Ты плачешь? Нет, успокойся, я ведь рядом, но передо мной только книжные полки, где же ты? Почему мы порознь? Кровь стынет, пот течёт, но мне холодно. Что я должен сделать? Найти тебя, найти котов и посадить на деревья ради тебя и твоих всхлипов, искать следы письма или женщину, которая напомнила мне о тройках по химии? С чего мне начать? Я боюсь. Боюсь снова потерять тебя. Бегу на улицу, судорожно пытаюсь понять, где эта дама, никого нет. Как же так. Я найду, обязательно найду, даже если все, что сейчас могу сделать — это сидеть на асфальте, вытирая слезы. Моя лиса, дай мне только время, я сделаю все возможное, ведь я согласен влюбиться заново, ведь мы не переставали любить друг друга. Я знаю.

В поисках красоты шанс потерять счастье возрастает.

Люблю ладони

Мы всегда сходились во мнениях о разбитой посуде, рвали друг другу глотки и сохраняли останки в формалине в красивых узорчатых баночках на бетонных полочках. Рвали колготки, добираясь до чистой приятной кожи, лишь бы потрогать тело, не отвлекаясь на капрон. Тыкали иглами в брови и глаз, вызывая долгожданную дрожь, второй оставляли, любоваться друг другом. Бинтовали шрамы на рёбрах, предварительно оставляя надрезы. Мы делали всё, чтобы нам было пронзительно больно, ведь боль в нашем случае — это любовь.

Меня мало? Много? Где я? С кем я? Вы меня ощущаете? Я вас вижу? Я одна? Вы рядом? Кто я?

Чувствую себя неоднозначно. Ноябрь прошел, мало того, что я могу потрогать, если вспоминать. Все пролетело, если подумать. Я люблю ноябрь, но редко погружаюсь в него с головой, мало дейсвий, эмоций. Я растворяюсь в ноябре, поэтому не могу говорить о себе, писать важности, давать конкретику. Я влюблена в конец осени за начало зимы, моя влюблённость ветреная, её ощущаю я, в своей пустоте, стараясь не забывать про соратников. Я из тех, кто просыпается зимой, наверное, потому что гниль замерзает, давая свободу трезвому разуму. Я максимальна в своём проявлении. Надеюсь на искренность и откровенность, но уже ясно осознаю тоскливый декабрь.

Я всегда ощущал себя стерто. Будто не в красках жилось, будто не было света, теней, тонких берез, алых закатов, зелёной травы и синего моря. Мне мама всю жизнь говорила, что у человека нет ничего своего, что стоит отдаться народу, семье, работе, друзьям и всему, что меня окружает, и каждому, кого я знаю. Во мне застывало холодное, дырявое отвращение. Дырявое, ведь мама не может мне врать. Холодное, ведь не моё. Моё оно пышет, оно растекается, оно полыхает. Отец говорил мне, а я слушал и запомнил, я могу слушать мать, но никогда не буду свободным, отдаваясь им всем, я беру ответственность за все, вывод: мне нужно отказаться и оставаться совершенно одному, тогда я буду предоставлен исключительно себе? После таких выводов во мне звенело чувство одиночества, а звенело, потому что я тихое пламя, огонь, где слышно только потрескивание. Каков мой путь? Что я буду говорить? Я не вижу ничего, кроме ярких костров.

Я выкидываю наши вещи, и ты говоришь «спасибо». Мы сотканы из голых нитей нищеты, живём там, где нет недвижимости и страхов остаться ни с чем. Из личного имеется мнение, а из собственности — голое тело, ведь ему не нужно быть надетым в пределах нашего измерения. Ты можешь его одеть, но тогда мы предадим реальность. Не смей мне сувать тряпьё, подумай о том, во что ты оденешь мой разум.

противно

Мы просыпались в ямах, шли с вёдрами к реке, черпали воду для питья и приготовления пищи, смотрели, как трупы медленно плывут по течению, думали о стирке, ведь не помним, когда последний раз меняли одежду.

Папа,

Сколько разного я слышу об отношениях отцов и дочерей. Папины принцессы, отцовские дочки, мы с ним на одной волне, мы постоянно шутим, он поддерживает меня во всём, он самый худший человек в моей жизни, у меня нет папы, у меня есть, но лучше бы не было, мой папа не помнит ничего обо мне. И ещё много-много всего, чем можно описать отношения с отцом. А что насчёт нас, пап?

Я знаю, ты любишь меня, ты никогда не относился ко мне плохо, кроме ругани относительно быта. Нас связывают общий характер и шутки про маму, а разделяют взгляды на определённые темы, ведь твоё консервативное мышление несогласно с моим, моему не дам характеристику. После мелкой ссоры мы можем не разговаривать месяцами из-за гордости, ведь мы одинаковые. Я редко тебя обнимаю, только по праздникам, только в твой день рождения, говорю слова о любви, целую в щёку и до следующего года мы, кажется, не прикасаемся. Я уважаю тебя и безмерно люблю, могу обратиться за помощью по некоторым вопросам, поговорить о важном или рассказать, как прошёл мой день, ведь ты выслушаешь. Я знаю тебя как человека, потому что знаю себя. Не имею понятия, к какой категории отцов тебя отнести, ты для меня и папа, и отец, если давать этим понятиям различия, я не вижу в тебе друга, какого вижу в маме, наверное, поэтому твой авторитет выше всех остальных. Пап, будь собой до конца, иначе я потеряю себя. Будь добрым в своей строгости и ворчливости, будь молчалив, будь тем, кем ты являешься на самом деле, чтобы я не думала о том, что ты за отец по объективным критериям.

Сегодня на откровенном.

Осень состояла из: ненависти, усталости, слез, хороших текстов, плохого сна, смеха, любви, мыслей о любимой подруге, любимой музыки, адаптации к новому коллективу, неуверенности, покоя, радости по дожду и снегу, эмоциональных качелей, пыток своего мозга, мигрени, высокого давления, мыслей. Осенью было много всего, было много мыслей. Спасибо тебе, осень, мне понравилось.

что не так

Сидели на берегу, прижимая колени к груди, замёрзли до дрожи, ветрено, со стороны моря слышны звуки волн, я всегда смотрела на тебя, пока ты курил и смотрел вдаль, на мне был зелёный шарф в голубую полоску, на тебе голубой шарф в зелёную полоску, по факту они были одинаковые. Интересно, о чем ты думаешь?

Тебе никогда не казалось, что спать на полу из-за чувства вины - это странно? Твои мама и брат бы волновались, ах да, это же из-за тебя они мертвы, извини, но ты не расстраивайся, зато теперь ты живёшь правильно.

Мне было шесть, а ей было восемь. Её украли на три дня, избили и бросили у порога нашего дома, а потом избили меня, но я, как её младший брат, не мог все оставить просто так, поэтому пришлось вцепиться зубами в капюшон её куртки и тащить до больницы, а после успокаивать во время кошмаров, приступов. Что оставалось, если родителям все равно, но они не допускали нашего отсутствия дома без весомой причины и отрицали помощь врачей? Успокаивал, как мог, обнимал, таскал еду из кухни и кормил, делал все, чтобы сестра была в порядке, ночью приносил свои игрушки и сам ложился рядом, вдруг спокойно уснёт. Она плакала мне в плечо, я менял ей бинты, они постоянно развязывались, но я был слишком мал для качественного бинтования, я сидел и по слогам читал инструкции к лекарствам, ей выписали их, клал в таблетницу и сам поил её. Моё детство было наполнено ответственностью, которую я осознал только во взрослом возрасте. Интересно, не будь меня, она бы выбралась? Умерла?