Люблю холод, чувствую себя чистой, когда замерзаю.

Мы ведь не одно и то же
Мы ведь не одна плоть и кровь
Мы ведь из разного мяса
Мы ведь из разных костей
Моя душа глубоко на дне
Пока твоя витает в небе

Моё мясо не как у него и честно меньше зубов может вырваны при рождении ногти но это нормально ведь его жизнь меньшего пути может чем меньше живёшь чем больше у тебя пальцев
Эй я ведь не ощущаю твоё тепло и твой холод мне кажется ты тёплый и руки холодны интересно что ты такое ведь моё мясо не как у тебя
Я не видела тебя за столом с водой тебе не понравилась новая скатерть наверное я думала она красивая мы пьём разную кровь да
Я думала мы видим одно но твои глаза описывают красивый синий цвет перед собой но что синего в розовой плашке серого кота который пьет воду она так-то прозрачная может серая из-за ошметков еды но синее у нас только покрывало на порванном диване насколько я помню тебе не нравится ведь у тебя от нервов ногти впиваются в колючую ткань я вот без нервов и без ногтей ведь я поменьше умираю и побольше живу
Запахи тоже разные да почему у тебя белая кожа а у меня жёлтая эй мое мясо не как у тебя да но нюхать печенье и говорить о рыбе немного странно тебе так не кажется мне кажется но я нюхаю хлеб и мне кажется запах бетона вкуснее у тебя розовый язык у меня нет у меня фиолетовый я стараюсь не есть сыр а ты не засмотривайся на снег интересно получается может я просто мертвое мясо
Тогда какой сервиз стоял у нас в серванте по-моему я говорила разбить его мама бы расстроилась не забывай о том что твои органы не мои может разбить надо было сервант а не сервиз

Чувствуй

Как отписаться от себя

Мне нравится звук как топают голые стопы по полу

Мерзкие эмоции превращаются в мерзкие тексты.

Поэтому.

Ты плачешь, из тебя льётся кровь и сперма, а ещё пена изо рта, видимо, помимо изнасилования тебя накачали веществами. Да чего реветь-то теперь, их убивать надо, а ты топаешь ножкой от грусти. Заткнись, это бесполезно. Делай пару селфи и нюдсов для ментов, да смой их отходы с себя, кровь можешь не смывать, слизывай как раненая собака. Можешь переломать руки и ноги, если помнишь, где они тебя хватали. Отпороть себе грудь, ведь их язык прошёлся по твоим соскам. Можешь вырвать язык и выбить зубы, тебе ведь не понравился глубокий поцелуй. Ладно, вставай, иди рассказывай дяденькам что с тобой сделали другие дяденьки.

Я закрываю глаза и погружаюсь в сон, который кажется мимолетным мгновением, ведь я продолжаю хотеть спать и на ходу закрываю глаза, чувствуя всепоглощающую усталость. Мешки под глазами все больше, сна все меньше, но я продолжаю делать вид, что все нормально, что ещё могу держать веки открытыми. На самом деле, я ничего не могу, не понимаю, падаю в сторону, но возвращаюсь. Мне бы поспать.

Безразлично? Чувственно? Больше не видеть взъерошенные волосы, голую грудь и коленки, не трогать гладкие холодные руки, не знать о последних сплетнях окружения, не напоминать о шапке, не трогать спину. Хочу. Потеряю - буду жалеть.

Ты, наверное, не помнишь, но шрам на груди достался тебе от матери. Она не была хорошим человеком, любящим тем более, но в ней было то, что передалось ей от её матери, а теперь и тебе. Жестокость. Красная, вязкая злость, переходящая в дейсвие. Она не стеснялась топить котят в ведре, кричать матом на органы опеки, что заехали по просьбе соседей, и на тебя кричать, ведь ты плакала, думала заберут. Так любишь свою жестокую мать. Она не стеснялась драться и не щадила собак, бросая в них камни, хотя они просто пробегали мимо. Садизм. Детей она тоже не любила, родила по залету, а ты думаешь материнская любовь. Злить ты умеешь, по её мнению, стоило тебе вылить водку в раковину, как на твоих глазах происходило расставление приоритетов и она знакомила твою голову со стеной, вырывая последние волосы. Что ты ожидала. За очередную бутылку и «мама, не пей, пожалуйста» тебе прилетело в грудь кулаком, а на пальце кольцо, единственное, что ещё не сдали в ломбард. От первой любви осталось, ты даже не от него. Шрам, как напоминание. Не нужна, запомни, мама не любит тебя. Не прощай её, не оправдывай. Ведь она все это делала и полностью осознавала, трезвая даже поступала хлеще, пьяная, видимо, вспоминала, что ты ребенок. Материнская жестокость оставляет травмы и шрамы, верно? Вы похожи, только перенаправь жестокость туда, где нет детей и животных, а ещё не трать на алкоголь, купи леденцы, носи декольте, не закрывай то, что было стремлением помочь близкому. Ты ведь даже волшебное слово сказала.

Не знаю, сколько прошло с тех пор, как мы последний раз виделись. Я помню её. Помню, как она смотрела на меня своими большими тёмными глазами, напоминающими мне бусинки. Помню её широкую десневую улыбку, от которой мне самому хотелось улыбаться, ведь она всегда была искренней. Помню пушистые рыжие волосы, и я всегда смеялся с их непослушностью, а ты ворчала, будучи не в состоянии уложить их с первого раза, и жаловалась мне на боль в руках. Помню заразительный смех, цоканье чёрных туфель под бордовое платье, красную помаду, зелёный домашний свитер, кружку с котёнком и любимую чёрную сумочку, которая каждый раз была в моих руках из-за любви и тяги к жестекуляции, моментами моё внимание концентрировалось исключительно на руках, просыпалось чистое умиление от такой привычки, эмоциональности ей было не занимать. Я помню её всю, от и до. Кажется, потеря тебя повлекла мою частичную смерть. Дай мне взглянуть на тебя ещё раз. Дай мне влюбиться заново. Прошу.

Сегодня тринадцатое октября. Туманное утро, ты не любила туман; мне приходилось придумывать шутки по пути на работу, лишь бы складка между бровей прошла, и ты улыбнулась счастливому дню. Не люблю туман. Направляюсь в тихое кафе за старой часовой лавкой, там довольно уютно, и шум, как будто, умирает. Работает высокий парень, у него явно хроническая усталость, уже какой год здесь, уже какой год делает мне латте и десятки раз пишет заявление на увольнение; каждый день вижу их в мусорном баке, не смятыми, одним движением руки он отправляет их туда, не смотря на всю усталость. Ему бы поспать, тактично молчу, не моё это дело. Хотя, да, порой возникает желание написать за него и уложить в кровать до следующей осени. Убегаю прямиком в булочную, забыл позавтракать, а может, не могу в одиночестве, проблемы с памятью появились после её ухода, связано ли это. Беру ещё горячие круассаны и булочку с маком. Повезло тому, кто за это не платит, хотя тут не жалко. Кстати, вот владелец часовой лавки точно не платит, они, оказывается, муж и жена, уже много лет. Часы и булочки, весело им. Хочется сказать, что я так и думал за столько-то лет здесь, но, увы, они как небо и земля. Впрочем, противоположности притягиваются. Жаль, моя не притянулась. Ветер подул. Закидывая стаканчик из-под кофе в урну, забегаю в библиотеку. К сожалению, не за книгой, я здесь работаю. Не жалуюсь, особенно сегодня. Среда — самый стабильный день, неизменно приходят три парня из школы за классикой, девушка из университета неподалёку, работает над какой-то научной работой, как она мне сказала, слишком пристально смотрел, и мужчина средних лет, что постоянно рассказывает о своей истеричной жене и неудачнике сыне, жаль только жену, как она его терпит только. Время приближается к обеду, вожусь с бумагами, навожу порядки, вроде каждый день это делаю, вроде каждый день беспорядок. Парнишки уже забежали, взяли Тютчева, посмеялись с моего недовольного лица и убежали. Девушка заняла место у окна, книги одни и те же; теперь тишину нарушает стук пальцев по клавиатуре, и мужчина зашёл, сел на диван и начал, я уже не слушаю даже. Слава богу, наушники не видит. Заканчивая рассказом о плохих оценках, вздохнул и ушёл, и года не прошло. Вздрагиваю от громкого звука закрытия ноутбука, воспитывали ли её родители, не знаю, но никто явно не объяснил ей, что в библиотеке нужно вести себя тихо, даже если мы тут вдвоём. Вот и всё. Осталось пару часов тишины.

Открываю свою книгу, но меня отвлекает звук колокольчика на двери, кого занесло в три часа дня в библиотеку в чёртову среду? Уверенной походкой зашла женщина, напоминает она мне кого-то. Лицом, как минимум, мою учительницу по химии, злая дама была. Пока купаюсь в воспоминаниях, мне на стол положили письмо, а затем молча ушли. Интересные люди пошли, ни привет, ни пока. Надеюсь, там не вести о моей скорой кончине. Чтож, прочитаю, раз принесли. Почта от бога, конечно.

«Не знаю, действительно ли это письмо попадёт к тебе в руки, но я буду надеяться. Прошло около года, да? Не могу сказать, что я забыла о нас, язык не повернётся сказать, что отпустила. Я переписываю это письмо седьмой раз, иронично, ты любил семь, или любишь. Думаю, это не так важно, в моей памяти ты всегда будешь любить семь. Сбилась немного, извини уж, но болтать я люблю, если ты помнишь. Пишу десятого октября, передам одной своей знакомой этот конверт, думаю, из библиотеки ты не уволился, ты похож на парня из кафе, наступет момент и вы уйдёте. Ты спросишь, зачем я пишу это все? Прозвучит жалко, но никто больше не выдерживает мои длительные монологи, не слушают, поэтому я напишу как можно больше, ты прочитаешь, я надеюсь. Я вспоминаю, как мы готовили под пилотов, обожаю их, слушать не могу, ты перед глазами. Вспоминаю, как ты хмурился и завязывал мне шнурки, да, дуреха, но мы любили это. Я вообще много чего вспоминаю, я тебя вспоминаю. Не скажу, что люблю тебя, не хочу делать себе больно, тебе тоже, но я знаю одно. Я скучаю. Давай встретимся ещё раз в этой жизни. Ещё раз снимешь котенка с дерева, потому что тебе стало жалко на меня смотреть, потому что ты не можешь принять мои слезы, у тебя портится настроение. Давай снова сходим в парк, а там ты позовёшь меня на ещё одно свидание. Давай влюбимся заново.
Твоя лиса. »

Часы не тикают, ветер не дует, стул не скрипит. Я не слышу, наверное. Все вдруг остановилось, вокруг остановилось, внутри меня между костями и плотью пробегает боль, сердце болит, кажется, грудная клетка ломается, я чувствую, не могу дышать. Стол какого-то черта мокрый, я плачу, что ли? Дрожь в руках напоминает, что у меня есть тело, душа точно не здесь, я знаю, ведь кроме боли, перед глазами стремительно всплывают воспоминания. Зачем ты это сделала? Ты плачешь? Нет, успокойся, я ведь рядом, но передо мной только книжные полки, где же ты? Почему мы порознь? Кровь стынет, пот течёт, но мне холодно. Что я должен сделать? Найти тебя, найти котов и посадить на деревья ради тебя и твоих всхлипов, искать следы письма или женщину, которая напомнила мне о тройках по химии? С чего мне начать? Я боюсь. Боюсь снова потерять тебя. Бегу на улицу, судорожно пытаюсь понять, где эта дама, никого нет. Как же так. Я найду, обязательно найду, даже если все, что сейчас могу сделать — это сидеть на асфальте, вытирая слезы. Моя лиса, дай мне только время, я сделаю все возможное, ведь я согласен влюбиться заново, ведь мы не переставали любить друг друга. Я знаю.

В поисках красоты шанс потерять счастье возрастает.

Люблю ладони

Мы всегда сходились во мнениях о разбитой посуде, рвали друг другу глотки и сохраняли останки в формалине в красивых узорчатых баночках на бетонных полочках. Рвали колготки, добираясь до чистой приятной кожи, лишь бы потрогать тело, не отвлекаясь на капрон. Тыкали иглами в брови и глаз, вызывая долгожданную дрожь, второй оставляли, любоваться друг другом. Бинтовали шрамы на рёбрах, предварительно оставляя надрезы. Мы делали всё, чтобы нам было пронзительно больно, ведь боль в нашем случае — это любовь.

Меня мало? Много? Где я? С кем я? Вы меня ощущаете? Я вас вижу? Я одна? Вы рядом? Кто я?

Чувствую себя неоднозначно. Ноябрь прошел, мало того, что я могу потрогать, если вспоминать. Все пролетело, если подумать. Я люблю ноябрь, но редко погружаюсь в него с головой, мало дейсвий, эмоций. Я растворяюсь в ноябре, поэтому не могу говорить о себе, писать важности, давать конкретику. Я влюблена в конец осени за начало зимы, моя влюблённость ветреная, её ощущаю я, в своей пустоте, стараясь не забывать про соратников. Я из тех, кто просыпается зимой, наверное, потому что гниль замерзает, давая свободу трезвому разуму. Я максимальна в своём проявлении. Надеюсь на искренность и откровенность, но уже ясно осознаю тоскливый декабрь.

Я всегда ощущал себя стерто. Будто не в красках жилось, будто не было света, теней, тонких берез, алых закатов, зелёной травы и синего моря. Мне мама всю жизнь говорила, что у человека нет ничего своего, что стоит отдаться народу, семье, работе, друзьям и всему, что меня окружает, и каждому, кого я знаю. Во мне застывало холодное, дырявое отвращение. Дырявое, ведь мама не может мне врать. Холодное, ведь не моё. Моё оно пышет, оно растекается, оно полыхает. Отец говорил мне, а я слушал и запомнил, я могу слушать мать, но никогда не буду свободным, отдаваясь им всем, я беру ответственность за все, вывод: мне нужно отказаться и оставаться совершенно одному, тогда я буду предоставлен исключительно себе? После таких выводов во мне звенело чувство одиночества, а звенело, потому что я тихое пламя, огонь, где слышно только потрескивание. Каков мой путь? Что я буду говорить? Я не вижу ничего, кроме ярких костров.