Мысль о том, что мои тексты никто не читает, меня успокаивает. Тихое, но видимое проявление себя, которое никто не понимает, потому что не воспринимает, — это буквально я тут, но даже самый зоркий глаз за меня не зацепился. Ты не можешь меня оценить, ты даже не знаешь, что я делаю и как. Выйти голой на площадь, кричать в свернутый белый лист, как примитивная версия трубы или громкоговорителя, а после хлопать в ладоши и разрисовать себя красной краской, а вечером пробежаться и прыгнуть в фонтан, ничего не получая в свою сторону, даже взгляда, не говоря уже о комментариях, — это воплощение этой мысли. Мол, я могу написать полную чушь, и ни один не скажет мне, что это чушь. Но. Грустно, когда не читают, для кого я знаки препинания ставлю, не для себя же, свой поток мыслей на части разделить смогу, идеально, если похвастаться.

Кстати, когда я представляю себя голой на улице, то у меня серое тело, прям серое, как асфальт, с чёрными кругами по телу, выпирают кости, я худая, высокая и с длинными волосами, взъерошенными. В самом деле, это я на площади? Мой текст худой серый и с пятнами и костями? Если представлять прям меня, то безобразие получается.

Красное на сером.

«Звезды так красивы» — говорил я себе, пока лежал на асфальте в крови. Меня не избили, нет, очевидно, я умираю. Мои последние слова сказал же, себе сказал. Больно, ничего не видно, пятнышки сверкают в небе. Звезды же, да? Я так хочу увидеть их перед смертью. Откуда кровь? Черт его знает, наверное, бился о камни, стараясь приблизиться к звёздам. Улыбаться нельзя, пятнышки пропадут. Мама в детстве всегда говорила, что конец жизни есть начало звезды. Стану ли я так сверкать, так же ярко? Мама бы мной гордилась. Интересно, рядом ли она сейчас, смотрю ли я на неё, она точно сверкает ярче всех.

Я слушаю музыку и моя рука сама тянется писать то, что ей вздумается. Терпите, раз до сих пор не ушли. Мне вообще до ужаса тревожно, по крайней мере я так думаю, чувствую не совсем, покой тоже чувствую, поэтому стараюсь думать, что я в покое. Разрываюсь. И я удалю это с большей вероятностью, но тут уж как посмотреть, стыдно это читать или нет. Мне стыдно.

Записала я себе в черновике мысль и оставила до лучших времён. Чистовик ошибок не терпит, сомнений тоже, но слова появились, поэтому я напишу. Как-то я говорила, что моё проявление любви в отдалённости, скрытии и анализе своих действий рядом с человеком. И пришла к выводу, что из этого вытекает неприязнь быть приоритетом для кого-то. Это всегда было фактом для меня: у меня нет желания быть вариантом, это необходимость. Мы подруги, но помимо меня у тебя есть подруги ближе, роднее. В целом, я одна из семи – это хорошо, так и должно быть. Честно, я не понимаю, с чем это связано. Может быть, я хочу брать меньше ответственности, зная, что в случае чего я не буду тем, к кому обратятся. Но в противоречие этому отказов в помощи, поддержке, разговоре или с чем-либо ещё от меня не получить, если мы друзья, то я из кожи вон лезть буду, но дам то, что от меня просят. И когда я слышу от близких: «ты моя единственная близкая подруга», стоп, пожалуйста, я тебя невероятно люблю, но а как же кто-то другой? Почему так получилось? Такое отношение ко мне вызывает у меня страх, ощущение скованности, неприятие. Почему я? В мире столько хороших людей, кто пишет чаще, кто отвечает быстрее, кто запоминает о вас больше, кто интереснее. Я до ужаса искренне радуюсь, когда мои подружки рассказывают о том, с кем познакомились, как провели время с друзьями, кого подпустили к себе ближе. Я чувствую, что они счастливы. Думаю, я просто боюсь не иметь возможности уйти, а если кто-то займёт моё место, то мне можно свободно молчать и пропасть. Я готова отдать что угодно для друга, но гарантировать своё присутствие не могу, как не может никто другой. А звание единственной держит меня за руку, разорвать узы с человеком, который мне доверяет, для меня сродни предательству, но исключительно с моей стороны. От меня уходите, если хотите. У меня в обратную сторону мало чего работает так-то, мои друзья являются приоритетом для меня, я выберу их безоговорочно.

Вывод: не любить меня, либо слабо любить.

Единственное, что я попросил у него: «ударь меня». Он даже этого не смог сделать. О какой любви речь? Хотел сберечь? Ага, как же. Почему не ударить меня, если наступившая боль приносит мне исключительно удовольствие?

Казалось, он никогда не поймёт, о чем я говорю, казалось, он никогда не услышит, что я пытаюсь ему сказать. Я кричу! Я яростно кричу и бью кулаками стекло, но в его глазах я рыбка в акианариуме, что просто открывает пасть, интересно, он знает, что в моей жизни я не рыба, а комар и тоже могу жжужать.

Ноябрь 15

Сугробы по лодыжку считаются сугробами? В любом случае мне хочется считать, что да, не зря же зимушка-зима старается, да месяцы путает, но мы её простим, любит она внимание, тётка она добрая в душе, можно считать греет нас своей шубой. Небо серое. Ничего не видно, однотонное такое, холодное, купол от злого солнца. Холодно до ужаса, прям до безумия. Приятно. Иду, смотрю под ноги, вдруг корка льда, а там воробей, мертвый, а глезенки бусинки открыты, да и перья такие ухоженные, сразу видно, недавно с ним так судьба поступила. Подсказывая мужчине дорогу, пыталась вспомнить город, в котором всю жизнь живу. Перчатки не люблю, а пальцы ой как болят после таких прогулок, переживу, руки заковывать не буду. Хороший день, снег, ранний подъем, немного неловкости, боль в руках, больше в пальцах.

Не думаю, что духи имели для нее огромное значение, но ситуация со стороны показалась именно такой. Во время похорон своей матери, плакать было некогда, и жалкая единственная слеза так и не скатилась по ее щеке, но в тот момент, когда полупустой флакон в виде розы полетел с полки на паркет, с громким звуком разбившись вдребезги, оставив за собой цветочный шлейф, из нее вырвался визг, даже крик, и слезы падали на пол долгое продолжительное время. Собирать осколки оказалось сложнее, чем класть искусственные цветы, кровь и слезы смешались, но истерика била, и конца ей не скоро. В самом ли деле духи были важны, может, осознание потери наконец добежало?

Я лопнувшее лёгкое из-за перегрузки после девяти лет туберкулезка, ноющая нога после не до конца зажившего перелома, пустота в теле из-за удаления органов и очага рака вместе с ними, труп после неудачной попытки всплыть. Я - то, что ты так брезгуешь трогать, кривишься, затыкаешь нос и тебе начинает казаться, что глаза покраснели и слезяться, ты пока просто смотришь.

Два исхода.
Ты кладёшь руку, щупаешь, тебе тепло и уютно, появляется желание уткнуться лбом, приложить к шее, можно обнять, погладить и согреться. Поверхность деревянная, слегка шероховатая.
Ты аккуратно тыкаешь пальцев, тебе противно и холодно, слизь осталась на пальце, тошнота подступает к горлу, единственный выход - кашлять, уйти и вымыть руки, минимум три раза по две минуты.

Жить, ожидая выходных. Жить, ожидая отпуска. Жить, ожидая конца. Ждать, когда закончится год. Ждать, когда закончится месяц. День. Час. Минута. Мероприятие. Разговор. Тишина. Одиночество. Радость.

Ждать.

Даже хорошее заставляет думать, что скоро обязательно случится плохое, а плохое нужно пережить. Пережить равно ждать. Получается, всю жизнь мы чего-то ждём и получаем конец. Смерть. Это то, чего мы действительно ждали? Там, после всего, линий нет? Ведь, когда ждёшь, то начинаешь чертить, вот, суббота, отчертили в своей таблице, хорошая строчка наступает, там после быстро напишешь, скорее скорее и карандашом. Но после последней полоски, ты помнишь, что было тогда? Наверное, нет, тезисно скажешь, а что-то большее чем набор событий?

Когда ожидание останавливается, остаётся ручка и клетка, нет осознания, что надо потом закрыть этот эпизод. Ожидание даёт ощущение будущей радости, но если оно перерастает в постоянную погоню, то на пути по сторонам вырастают иллюзии и даже галлюцинации, разве ж это жизнь?

или. Ты не хочешь чувствовать жизнь более глубже, чем пара событий и пара прилагательных к ним?

Жить частями - это?

Время идет. Нет точек, остановок, пауз. Нет ничего, кроме течения и бесконечных развилок, может быть, каждая тропинка имеет свои особенности, но это не имеет значения, ведь катализаторов времени не существует, ведь время не замедляется, оно равноускоренно движется по прямой, оставляя след, оно равнодушно к твоих планам, расставлениям точек и выбору длительности чего-либо, что ты так хочешь выделить.

Подъём поздний, половина восьмого, поздний относительно времени, в которое мне надо быть на месте. Завтрак. Капитуляция, ем сладкое, не люблю, утром плохо перевариваю, небольшая доза даже ненавистнику не повредит, разве что сомнение зародит. Холодно. Темно ещё, но личный выбор такого пути накладывает ответственность, иду. Пару нудных часов, с долей стыда, дрожью от сквозняка, попытками не уснуть, долгожданный путь за курткой. Дом. Иногда сон. Но каждый раз много мыслей о том, что всё нужно сделать вовремя, пораньше, желательно сейчас. Нет действий. Вечер. Ещё пять минут и сяду. Час. Делаю то, что нужно, забывая о том, что действительно важно. Осмысление своей лени под душем. Сон. Подъём поздний.

Что, если я не умею думать?

Я никогда не спрашивала её о нашей разницы в годах, но уверенность в том, что она старше была всегда. Мне казалось, если спрошу, мне улыбнутся и уйдут, не оглядываясь. Мало было её монологов, взрослые ведь молчат о своём, я болтала за двоих, дети любят комментировать все, что имеет хоть каплю важности для них, а они из-за маленького срока пребывания в нашем мире интересуются всем, важность имеет и кружка в красный горошек у воспитательницы, и зелёный шарф у парня из автобуса, и синяя полоска от ручки на руке девушки, что быстро бежит из-за дождя, и простой листик, что же это за дерево, да, важна любая мелочь. И рассказывая ей, как воспитательница брезгует класть мизинец на кружку в горшочек, мне правда было приятно, что она слушает, не перебивает, даже если воспитательница не брезгует. Мне не хотелось спрашивать её возраст, это бы разбило фигуру взрослой мудрости, а она в моих глазах была самой самой.

Я бы хотела прочувствовать день как сторонний человек, как прохожий. Смотрю на людей и даже представить не могу, о чём они думают. Они выглядят так, будто просто идут и ни о чём не задумываются. Мне хочется просто идти и чувствовать, что я сама всего лишь прохожий, с историей, но чистая в мыслях. Возле полки с молоком в магазине стою я и девушка. Настолько она в моих глазах чужая, что её мысли для меня пусты. Мы — никто друг другу, так что она просто тело, которое я, вероятно, больше никогда не увижу. Она личность, но в моих глазах — это человек, который возьмёт молоко и уйдёт жить дальше. Мне бы хотелось прожить хотя бы один день вот так — пусто, быть для других, как стенд с рекламой, на котором изображена девушка. Я хочу не ощущаться.

Жизнь непредсказуема, правда? Если я скажу, что ты продашь квартиру молодой девушке, напрямую, без риелтора, а через месяц узнаешь, что она неделю лежит в морозилке, разделенная на части и так тщательно упакованная, ты мне поверишь? Нет. Зря, ведь она у него не первая, ведь кто-то тоже решил экономить и не тратить время, зачем риелтор, давай так, а потом он месяц будет приходить в эту квартиру и наблюдать за ней, пить из её кружки, ходить в её душ, стоять и смотреть, как она спит, ляжет в кровать к ней, изнасилует и задушит, дальше по его желанию, конечно, ты не виновата, это был просто компромисс, который случился по его инициативе, но теперь твоя квартира - одна из его бывших точек.