Противно. Стыдно за себя. Мерзко.
Всё от чистого сердца пишу?
Из отходов души и тела.
Правда?
Но если ищу о чем писать, ищу пищу для размышлений, ищу мысли, темы, идеи, это от чистого? Или желание выдать хоть что-то, чтобы сгусток не сломал мне зубы и не перебил вкус еды?

Проявление любви в отдалённости, скрытии и анализ своих действий рядом с человеком. С незнакомцами общаться легче, от тебя ничего не ждут, они не знают модель твоего поведения при определённых ситуациях, при каком-либо настроении, я не знаю, что для них хорошо, что плохо. Общение на легке, просто, не углубляясь в их реакцию на меня. С близким человеком не так, я вижу их настроение, я слежу, чтобы мои слова не делали им больно, не вызывали негативную реакцию, наблюдаю за их поведением, настроением, выбираю моменты, когда говорить что-то стоит, а когда нет, могу не открываться, потому что в большинстве случаев знаю, какой будет ответ и это меня в какой-то мере успокаивает, не всегда говорю, что считаю нужным и правильным, иногда наоборот прямо и резко, чтобы вырвать на корню. Я строю структуру поведения для близкого человека, даже если она с виду кажется естественным проявлением моей личности. Мне так спокойнее, я знаю, что не сделаю лишнего, это мой вид заботы и любви. Это не ложь, есть какие-то аспекты одинаковые везде, у меня одни качества, одни чувства и они не принимают другой вид, не зависят от человека передо мной. Мои мелкие и крупные изменения находят свою роль в каждой структуре, подстраиваюсь везде, это не маска, это защита от себя же. Я молчу с теми, кому не нужна моя болтовня, сохраняю спокойствие с теми, с кем моя агрессия бессмысленна и глупа, придуриваюсь с теми, кто делает это со мной. В одиночестве у меня ничего нет, я комбо из дурноватости, ворчливости и тотального спокойствия в молчании. Они знают меня, но им необязательно видеть меня.

Я чувствую себя набором из пижамных белых в голубую полоску штанов, белых проводных наушников, черной резинки для волос, ужасно сыпучих теней, засохшей туши, мятой футболки темно-синего цвета, карандаша, листочка пачки сигарет, ранки на руке, мешков под глазами, часов наручных, уже серого бинта, старой кепки со сломанным козырьком и обморожения.

У меня разговорный голод.

Моя голова раскалывается от боли, давящей, пульсирующей, я чувствую ее зубами, губами, в висках и везде, где можно ее чувствовать. В три часа ночи положено спать, но кому положено и для чего, мне никто не сказал, поэтому сидим, описываем жизнь и как мы ей довольны. Не в кавычках, к счастью. Немного вру, к сожалению. Вижу жизненный ужас, как нечто тёплое и нужное, если по честному, а не по счастью и сожалению. Руки мокрые, это злит, но мысли выше эмоций, так что злость ощущается как то, что должно быть, а не то, что есть во мне сейчас. Нюансы одни, да, но штиль прямо не умеет, однотонно не получается, может с оттенками, относительно, при условии, в данный момент и при таком случае, к сожалению или счастью, тут на ваш вкус и цвет, одно настроение не может быть и ситуация не работает всегда, потому что навсегда не бывает, вечного не существует, как по мне к счастью.

Проблемы у меня не только с выбором и определениями, не только с головной болью, не только с собой, но и с мыслями. У меня с ними были разные времена, разные отношения. В какой-то период моей жизни они заткнуться не могли, стучали мне по голове, ломали двери, стекла и принципы, мнения оскверняли, обвиняли меня во всем, в чем могли и пугали, заставляли ненавидеть, плевали, но я их слушала. В какой-то период моей жизни они сидели и курили, отказывались менять облик, застревали на одном, но бренд сигарет был разный, и ноготок пальчика на правой руке был издердка другой длины, а юбка не такой яркой, как во вторник марта, даже если сегодня сентябрь. Они говорили о разном, о людях, обо мне, о себе, жизнь крутилась вокруг них, все моё нутро принимало их, мое отношение к обществу и обществу ко мне было связано с ними, грустно, наверное, но это был период жгучей ненависти, если внести ясность, он помог мне многое осознать и многое принять, полюбить. Из мелких, кишащих, вечно двигающихся и плодящихся тварей они постепенно превращаются в птичек, в бабочек, в мух, в комариков и пчёлок. Если раньше твари лезли мне в лицо, говоря о нем невесть что, то был и момент, когда о моем лице высказывалась я сама, искала тень того, что было, пыталась придумать такую же юбку, такой же ноготок, но тщетно, твари нашли новый дом, сплели себе коконы. Хорошо же? Нет, привычка постоянно слушать свои мысли осталась, но что слушать, когда в голове тишина? Себя, придумать велосипед, именно это я и делала, царапалась о старые ноготки, надевала старые юбки и резалась об осколки окон, ловила занозы из сломанных дверей. Но время идёт, вечной пустоты быть и не могло, хотя смирение успокаивало, эта родинка на мне с рождения. Твари превратились в бабочек, тексты, темы, предложения, рифмы, появилось все, в объёме, старое стало предметом анализа, как и новое, только новое можно ещё и сделать товаром, старое продано. Как правило, бабочки долго на месте не сидят, вот и мои стали перелетать, корм остался, их нет. Корм гниёт и вокруг скоро начнут летать мошки.

О чем я? Желание говорить имеется, писать я могу, хочу, мне это необходимо, о чем? Я вижу бабочек, но поймать их у меня не получается. Есть банка, сочок, терпение, все есть, а не выходит, только ловлю - улетает, а перед глазами красота ее крыльев. И такое разочарование, и такое одиночество, почему не сдаётся, почему не посидит на руке, я вещь с хорошими намерениями, я ведь без намерения убить. Мигрень только усиливается, попытки выдать то, чего не можешь поймать - осколками впиваются в кожу, кровь только и стекает, засыхая, ничего не даёт, ничто не помогает, боль не призывает никаких других бабочек, вздохи только усиливают страдание, стекло впивается глубже, а потом от осознания добавляется паника, волдырями покрывается тело, а волосы отрастают и на них заломы, это клочки, это на выброс. Если пустота вызывала прямое, ни в коем случае не переносное, желание биться головой о стенку, то сейчас я чувствую, что по мне ползут пауки, а руки связаны, сейчас мне хочется залезать себе в глотку и вырвать с корнем все, что там есть, будет и не будет тоже.

Мы - это не наши мысли, но я всегда ищу чувственный отклик в них, все, что я потребляю переростает в собственные разговоры в голове, я ищу мысли, придумываю, генерирую, меняю, переодеваю, кормлю, анализирую, даю им больше крови, больше одежды, больше цветовых вариаций. И обязательная практика - мысли в текст, с запятыми, с точками, с заглавными буквами. И сейчас все мои накопления держатся исключительно на чувственном проявлении, в корке памяти есть эта картина красивых крыльев, с узорами и красного цвета у бабочки, что представляет собой мысль о прошедшем дне, но я их не нарисую, я не расскажу, я вижу их, мне они нравятся. После нравятся ничего нет, после нравятся я могу размахивать руками, язык сейчас вывалится, я не могу сложить все, не могу найти рычаг, что даст мне словить бабочку. Все моё стремление держится на уровне жестов, на невербальном уровне, как и мысли. Это не буквы, это не голос внутри, это танец, со сломанными коленями из-за бетонного танцпола.

Это перекройка себя, поиск способа словить бабочку не что иное, как попытка пережить перенаполненность эмоциями, это попытка утолить голод по разговорам, людям, темам, личным дискуссиям, все это большая попытка опустошиться, оставить все желания на бумаге, на электронной бумаге в том числе. Моя практика переноса мыслей в текст - это оставление их, это избавление от их влияния на меня, избавление от другого возможного их проявления. Бумага все стерпит, а я не все и не со всем готова мириться, такая вот слабость, нежелание жить с тем, что тебя наполняет, оставляю все там, где это примут, а бумага примет, а текст можно любой написать, а слово найдётся, но порой чернил нет, приходится не только кормить бабочек и оставлять их самим себе, но и успокаивать их, ухаживать за крыльями и строить навесы от дождя.

Мне нравится системный хаос.

Больше всего я хочу взать записную книжку, простой карандаш и уйти в пещеру для собственного спокойствия, думаю, там я пойму себя. Можно без бумаги, найду уголь. Просто окружите меня холодом и камнем.

Желание поговорить присутствует. Знание, что желание мимолетное тоже присутствует. Мне хочется обменяться парой слов, обговорить какую-либо тему, но я точно знаю, что через пару часов я не то что поговорить, я читать ничье сообщение не захочу, это не «завтра поговорим», это «круто поговорили, прощай». Я не ищу знакомств с перспективой долгого общения, у меня есть устоявшийся круг людей, но желание поговорить на них не распространяется, мне с ними спокойно, а желание зудит, нужен прохожий, раз два и пошёл. Желание мимолетно, потому что для меня никого нет. У меня есть змея на душе, даже если я знакомлюсь, я знаю, что в будущем этих людей для меня нет. Да, хочется парочку личностей видеть, но по некоторым причинам я думаю, что это невозможно. В конце концов, я выберу одиночество, выберу ничего ни про кого не знать и не слышать, я выберу исчезнуть с пути каждого. Мой выбор - тишина.

Бывает, что сами мысли «мы могли бы стать хорошими друзьями», «наше общение может долго продлиться» мне противны, просто не ищу близости.

Я представляю из себя комочек снега, просто слепленный детскими тёплыми руками снежок, кривой, маленький, быстро разваливающийся, но сделанный с душой, чистое невинное нечто из снега, что прилетит тебе в спину.

Мое желание сосуществовать с разными людьми такое же короткое, как и практическое применение у этого снежка. Мы связаны.

Это единственное, о чем я сейчас думаю. Мой мозг плавится, горло разрывается, хочу окунуться в сугроб и не вставать никогда.

Мой любимый месяц - ноябрь. Сталкиваются времена года, что вызывают больше всего эмоций у меня на душе. Ноябрь - это, когда снег тает слишком быстро и под ним виднеются оранжевые листья, стойкие, хочу сказать, раз они лежат и их не унесло ветром, но, может быть, их не унесло, потому что они только прилетели. Ноябрь - это, когда с подругой, если у вас отношения на расстоянии, вы обсуждаете снежные сугробы и глубокие лужи. Ноябрь - это гололед, замёршая земля, лёгкий иней, снег больше похожий на кинетический песок, это сегодняшний ноль на термометре, но вчерашние минус десять, завтрашние минус пятнадцать или плюс два. Так, надевать шарф или нет, мне стоит надеть пальто или куртку. Почему у моей приятельницы ходят в кроссовках и без шапок, а у нас в шубах, мы живём в трехстах километрах друг от друга. Я люблю ноябрь, он не даёт забыть об осени, но и напоминает о зиме, я стою в избе, а дверь открыта, лавку снегом замело, спина вспотела от горячего воздуха печки.

Хочу так. Могу так не всегда. Жизнь, как долгая пешая ходьба по рельсам, долгая сидячая поездка на поезде, на маршрутке, на машине. Смотреть в окошко и не знать, когда это закончится, смотреть в окошко и не хотеть, чтобы это закончилось. Смотреть вперед на дорогу и задумываться, куда же она приведёт. Смотреть на рельсы и ждать гудка, чтобы сбежать в траву, чтобы сбежать с пути. Шагать и мысленно отмечать окружающую обстановку, запоминать приметы, людей, но их ничтожно мало, мы ведь скитаемся по рельсам. Может быть, эти рельсы уже старые и заброшены, тогда никакого гудка, только собственные решения. Может быть, это поезд в один конец, когда он доедет, ты останешься совсем один. Сидение кожаное, прилипает к коже, на оконной раме видно муху, что это? Пальцы теребят одежду, а за окном быстро сменяются пейзажи. Ведь это жизнь. Ведь это свобода. Ведь это движение. Три кота: рыжий, белый, чёрный. Или. Серый. Вдруг ты медленный. Вдруг ты бежишь не один. Вдруг твоя рука сцеплена с другой рукой, когда успел схватить? Главная мысль тут — зачем. Хочешь бежать и оборачиваться? Уверен, что тебе интересны пейзажи за окном, а не рука, не лицо напротив, на сидении рядом, какой у него шарф, какие у неё глаза? Скажи, тебе хочется иметь с ней домик на берегу моря? Он тебе так дорог? Я ничего не хочу. Я никого не хочу. Я бегу быстрее одна, я деревья вижу чётче, когда смотрю на ветки, а не на вены. Мне рюкзак походный с автостопом и насилием тела и души дороже, чем тёплое объятье ладонями. Мне бутылка воды на день рождения в лесу дороже, чем торт со свечами и тёплым зрительным контактом. Больно? Да. Хочу? Да. Мне не больно настолько, чтобы отказаться от этого. Жизнь — это голая и совершенно жестокая свобода. Моя жизнь. Казнь — это то, что я выберу для себя. Ведь это выбор с одним вариантом. Я люблю себя, это стокгольмский синдром.

Мысль о том, что мои тексты никто не читает, меня успокаивает. Тихое, но видимое проявление себя, которое никто не понимает, потому что не воспринимает, — это буквально я тут, но даже самый зоркий глаз за меня не зацепился. Ты не можешь меня оценить, ты даже не знаешь, что я делаю и как. Выйти голой на площадь, кричать в свернутый белый лист, как примитивная версия трубы или громкоговорителя, а после хлопать в ладоши и разрисовать себя красной краской, а вечером пробежаться и прыгнуть в фонтан, ничего не получая в свою сторону, даже взгляда, не говоря уже о комментариях, — это воплощение этой мысли. Мол, я могу написать полную чушь, и ни один не скажет мне, что это чушь. Но. Грустно, когда не читают, для кого я знаки препинания ставлю, не для себя же, свой поток мыслей на части разделить смогу, идеально, если похвастаться.

Кстати, когда я представляю себя голой на улице, то у меня серое тело, прям серое, как асфальт, с чёрными кругами по телу, выпирают кости, я худая, высокая и с длинными волосами, взъерошенными. В самом деле, это я на площади? Мой текст худой серый и с пятнами и костями? Если представлять прям меня, то безобразие получается.

Красное на сером.

«Звезды так красивы» — говорил я себе, пока лежал на асфальте в крови. Меня не избили, нет, очевидно, я умираю. Мои последние слова сказал же, себе сказал. Больно, ничего не видно, пятнышки сверкают в небе. Звезды же, да? Я так хочу увидеть их перед смертью. Откуда кровь? Черт его знает, наверное, бился о камни, стараясь приблизиться к звёздам. Улыбаться нельзя, пятнышки пропадут. Мама в детстве всегда говорила, что конец жизни есть начало звезды. Стану ли я так сверкать, так же ярко? Мама бы мной гордилась. Интересно, рядом ли она сейчас, смотрю ли я на неё, она точно сверкает ярче всех.

Я слушаю музыку и моя рука сама тянется писать то, что ей вздумается. Терпите, раз до сих пор не ушли. Мне вообще до ужаса тревожно, по крайней мере я так думаю, чувствую не совсем, покой тоже чувствую, поэтому стараюсь думать, что я в покое. Разрываюсь. И я удалю это с большей вероятностью, но тут уж как посмотреть, стыдно это читать или нет. Мне стыдно.