Я не буду лезть тебе в душу, ведь не пойму ее настолько, чтобы сказать впоследствии чья она.

У меня грязный канал.

Все сводится к числам. Я ищу их везде. Бегаю, считаю, бывает переминаю один два один два, три четыре три четыре. Это помогает мне сосредоточиться, не чувствую боль, мысли заняты, числа бегут вместе с ногами. В быту тоже не обошлось. Отвожу на определённые дела определённое число. Не время, да и это необязательно, чаще всего я делаю и считаю, а сколько будет в конце неважно, просто довожу число до круглого, если надо, завершить, не оставлять на тридцати семи, там ведь сорок. Тревожность в учебе удаляется числами. Когда учусь, то на полях, на последних страницах, над надписями, на отдельных равных листочках карандашом пишу числа, просто последовательный ряд чисел. Один два три четыре пять. И на досуге достаёт эта потребность. Смотрела фильм и писала на простом белом листе, по окончанию фильма получилось тысяча четыреста пятнадцать. Иду по делам, гуляю, бегу на учёбу, начинаю считать предметы вокруг, количество окон, досок на потолке, плиток на полу, кирпичей у забора, котов на пути, птиц на проводах, цветов на чужих подоконниках, я не запоминаю почти ничего, но я знаю, что видела их, ведь они были подвержены счету. Стоит мне перестать это делать, я ощущаю себя дезориентированно, действие стирается, мне пусто. Я могу сделать все заново, пройти, обернуться, пробежаться хотя бы глазами и предположить сколько. Никакая дыхательная практика не приносит мне такого спокойствия, как счёт.

Место жуткое, пахло неприятно, хотя в моменте мне показалось, что именно это и называют запахом жизни, аромат гари, пота, остроты и алкоголя в теплом воздухе, явно что-то не так, по зубам будто проходился металл, а по коже ремни, шёлк щекотал, но шёлк этот был похож на хлопок, но хлопка там никогда не было, кроме того, который оставался от прошлых проходимцев, тонкая подошва летних сандалей совершенно бесполезна, пока камни впивались в стопы, появилось ощущение босой прогулки, было постоянное желание кричать отрывистые фразы, полные казались смертоносными, но рот заклеен, уверяю, иначе объяснить не могу, почему получалось только губы облизывать, холод делал свое дело, сохли все время, понятное дело, на улице апрель, в коридорах лежали жёлтые листики, вероятно ветер принёс, а на обломках уже лежал снег, но станет его больше или он растает, понятно не было, ведь коридоры заканчивались, их не было, пепла зато было много, вот откуда запах гари, хотя, а был ли запах гари, чувствовалась только хвоя, но каменные обломки не должны вонять хвоей, получается могут, шапка закрывает уши, поэтому звуки неизвестного падения доходят не так быстро и отчётливо, как хотелось бы, волноваться не стоит, падать ведь некому, да и пить тоже, поэтому бутылки водки валялись везде, куда падал взор, кошачьи лапки на стенах очень милые, чем они оставлены, интересно, со всех сторон поступает свет, ничего не вижу, на самом деле страшно, если разобраться куда идти, то можно попасть в начало, у меня не получилось.

И это место -

Может быть, моя терпимость к холоду началась с того момента, когда в четвёртом классе, субботним утром, уже холодной глубокой осенью я шла в школу, дорога была длинной, а на моих ногах были тонкие колготки и совершенно исхудавшие, уже маленькие по размеру ботинки, им было года два или три, а мне десять лет, но это было моё начало, а их конец, не грели они вовсе, пока шла, думала о том, как же мне холодно, пальцы на ногах просто деревенели, это было больно, я смотрела в даль и прикидывала сколько ещё идти, а после сидела на уроках и понимала, что домой придётся идти в таких же условиях. Дома я отогревала ноги, сжимая пальцы в кулаках, но плохого ничего не испытывала, просто холодно.

таксы

Во мне сгусток желания, он застрял во рту, в горле, между зубов, на языке, под языком, я хочу писать, говорить, я физически его чувствую, но о чем.

Желание писать не утихнет во мне никогда. Я пишу везде, где могу, необязательно мысли, иногда сюжеты, герои которых переживают мои эмоции, пишу им другие, противоположные чувства, даю им имена, привычки, пишу ручкой, на листочках, мысли пишу в дневнике, в телефоне. В голове.

И читаю, много, везде, постоянно, все. Перечитываю. Люблю особенно каналы, мысли людей перечитывать. Открываю книги, просматриваю любимые отрывки, отмечаю новые. Прохожусь по новому, иногда открываю непрочитанные книги и читаю абзацы в середине, мне нравится. Возвращаюсь к тому, что нравится читать, нравилось, в перерывах читаю, в делах пишу. Это необходимость.

И что?

Противно. Стыдно за себя. Мерзко.
Всё от чистого сердца пишу?
Из отходов души и тела.
Правда?
Но если ищу о чем писать, ищу пищу для размышлений, ищу мысли, темы, идеи, это от чистого? Или желание выдать хоть что-то, чтобы сгусток не сломал мне зубы и не перебил вкус еды?

Проявление любви в отдалённости, скрытии и анализ своих действий рядом с человеком. С незнакомцами общаться легче, от тебя ничего не ждут, они не знают модель твоего поведения при определённых ситуациях, при каком-либо настроении, я не знаю, что для них хорошо, что плохо. Общение на легке, просто, не углубляясь в их реакцию на меня. С близким человеком не так, я вижу их настроение, я слежу, чтобы мои слова не делали им больно, не вызывали негативную реакцию, наблюдаю за их поведением, настроением, выбираю моменты, когда говорить что-то стоит, а когда нет, могу не открываться, потому что в большинстве случаев знаю, какой будет ответ и это меня в какой-то мере успокаивает, не всегда говорю, что считаю нужным и правильным, иногда наоборот прямо и резко, чтобы вырвать на корню. Я строю структуру поведения для близкого человека, даже если она с виду кажется естественным проявлением моей личности. Мне так спокойнее, я знаю, что не сделаю лишнего, это мой вид заботы и любви. Это не ложь, есть какие-то аспекты одинаковые везде, у меня одни качества, одни чувства и они не принимают другой вид, не зависят от человека передо мной. Мои мелкие и крупные изменения находят свою роль в каждой структуре, подстраиваюсь везде, это не маска, это защита от себя же. Я молчу с теми, кому не нужна моя болтовня, сохраняю спокойствие с теми, с кем моя агрессия бессмысленна и глупа, придуриваюсь с теми, кто делает это со мной. В одиночестве у меня ничего нет, я комбо из дурноватости, ворчливости и тотального спокойствия в молчании. Они знают меня, но им необязательно видеть меня.

Я чувствую себя набором из пижамных белых в голубую полоску штанов, белых проводных наушников, черной резинки для волос, ужасно сыпучих теней, засохшей туши, мятой футболки темно-синего цвета, карандаша, листочка пачки сигарет, ранки на руке, мешков под глазами, часов наручных, уже серого бинта, старой кепки со сломанным козырьком и обморожения.

У меня разговорный голод.

Моя голова раскалывается от боли, давящей, пульсирующей, я чувствую ее зубами, губами, в висках и везде, где можно ее чувствовать. В три часа ночи положено спать, но кому положено и для чего, мне никто не сказал, поэтому сидим, описываем жизнь и как мы ей довольны. Не в кавычках, к счастью. Немного вру, к сожалению. Вижу жизненный ужас, как нечто тёплое и нужное, если по честному, а не по счастью и сожалению. Руки мокрые, это злит, но мысли выше эмоций, так что злость ощущается как то, что должно быть, а не то, что есть во мне сейчас. Нюансы одни, да, но штиль прямо не умеет, однотонно не получается, может с оттенками, относительно, при условии, в данный момент и при таком случае, к сожалению или счастью, тут на ваш вкус и цвет, одно настроение не может быть и ситуация не работает всегда, потому что навсегда не бывает, вечного не существует, как по мне к счастью.

Проблемы у меня не только с выбором и определениями, не только с головной болью, не только с собой, но и с мыслями. У меня с ними были разные времена, разные отношения. В какой-то период моей жизни они заткнуться не могли, стучали мне по голове, ломали двери, стекла и принципы, мнения оскверняли, обвиняли меня во всем, в чем могли и пугали, заставляли ненавидеть, плевали, но я их слушала. В какой-то период моей жизни они сидели и курили, отказывались менять облик, застревали на одном, но бренд сигарет был разный, и ноготок пальчика на правой руке был издердка другой длины, а юбка не такой яркой, как во вторник марта, даже если сегодня сентябрь. Они говорили о разном, о людях, обо мне, о себе, жизнь крутилась вокруг них, все моё нутро принимало их, мое отношение к обществу и обществу ко мне было связано с ними, грустно, наверное, но это был период жгучей ненависти, если внести ясность, он помог мне многое осознать и многое принять, полюбить. Из мелких, кишащих, вечно двигающихся и плодящихся тварей они постепенно превращаются в птичек, в бабочек, в мух, в комариков и пчёлок. Если раньше твари лезли мне в лицо, говоря о нем невесть что, то был и момент, когда о моем лице высказывалась я сама, искала тень того, что было, пыталась придумать такую же юбку, такой же ноготок, но тщетно, твари нашли новый дом, сплели себе коконы. Хорошо же? Нет, привычка постоянно слушать свои мысли осталась, но что слушать, когда в голове тишина? Себя, придумать велосипед, именно это я и делала, царапалась о старые ноготки, надевала старые юбки и резалась об осколки окон, ловила занозы из сломанных дверей. Но время идёт, вечной пустоты быть и не могло, хотя смирение успокаивало, эта родинка на мне с рождения. Твари превратились в бабочек, тексты, темы, предложения, рифмы, появилось все, в объёме, старое стало предметом анализа, как и новое, только новое можно ещё и сделать товаром, старое продано. Как правило, бабочки долго на месте не сидят, вот и мои стали перелетать, корм остался, их нет. Корм гниёт и вокруг скоро начнут летать мошки.

О чем я? Желание говорить имеется, писать я могу, хочу, мне это необходимо, о чем? Я вижу бабочек, но поймать их у меня не получается. Есть банка, сочок, терпение, все есть, а не выходит, только ловлю - улетает, а перед глазами красота ее крыльев. И такое разочарование, и такое одиночество, почему не сдаётся, почему не посидит на руке, я вещь с хорошими намерениями, я ведь без намерения убить. Мигрень только усиливается, попытки выдать то, чего не можешь поймать - осколками впиваются в кожу, кровь только и стекает, засыхая, ничего не даёт, ничто не помогает, боль не призывает никаких других бабочек, вздохи только усиливают страдание, стекло впивается глубже, а потом от осознания добавляется паника, волдырями покрывается тело, а волосы отрастают и на них заломы, это клочки, это на выброс. Если пустота вызывала прямое, ни в коем случае не переносное, желание биться головой о стенку, то сейчас я чувствую, что по мне ползут пауки, а руки связаны, сейчас мне хочется залезать себе в глотку и вырвать с корнем все, что там есть, будет и не будет тоже.

Мы - это не наши мысли, но я всегда ищу чувственный отклик в них, все, что я потребляю переростает в собственные разговоры в голове, я ищу мысли, придумываю, генерирую, меняю, переодеваю, кормлю, анализирую, даю им больше крови, больше одежды, больше цветовых вариаций. И обязательная практика - мысли в текст, с запятыми, с точками, с заглавными буквами. И сейчас все мои накопления держатся исключительно на чувственном проявлении, в корке памяти есть эта картина красивых крыльев, с узорами и красного цвета у бабочки, что представляет собой мысль о прошедшем дне, но я их не нарисую, я не расскажу, я вижу их, мне они нравятся. После нравятся ничего нет, после нравятся я могу размахивать руками, язык сейчас вывалится, я не могу сложить все, не могу найти рычаг, что даст мне словить бабочку. Все моё стремление держится на уровне жестов, на невербальном уровне, как и мысли. Это не буквы, это не голос внутри, это танец, со сломанными коленями из-за бетонного танцпола.

Это перекройка себя, поиск способа словить бабочку не что иное, как попытка пережить перенаполненность эмоциями, это попытка утолить голод по разговорам, людям, темам, личным дискуссиям, все это большая попытка опустошиться, оставить все желания на бумаге, на электронной бумаге в том числе. Моя практика переноса мыслей в текст - это оставление их, это избавление от их влияния на меня, избавление от другого возможного их проявления. Бумага все стерпит, а я не все и не со всем готова мириться, такая вот слабость, нежелание жить с тем, что тебя наполняет, оставляю все там, где это примут, а бумага примет, а текст можно любой написать, а слово найдётся, но порой чернил нет, приходится не только кормить бабочек и оставлять их самим себе, но и успокаивать их, ухаживать за крыльями и строить навесы от дождя.

Мне нравится системный хаос.

Больше всего я хочу взать записную книжку, простой карандаш и уйти в пещеру для собственного спокойствия, думаю, там я пойму себя. Можно без бумаги, найду уголь. Просто окружите меня холодом и камнем.

Желание поговорить присутствует. Знание, что желание мимолетное тоже присутствует. Мне хочется обменяться парой слов, обговорить какую-либо тему, но я точно знаю, что через пару часов я не то что поговорить, я читать ничье сообщение не захочу, это не «завтра поговорим», это «круто поговорили, прощай». Я не ищу знакомств с перспективой долгого общения, у меня есть устоявшийся круг людей, но желание поговорить на них не распространяется, мне с ними спокойно, а желание зудит, нужен прохожий, раз два и пошёл. Желание мимолетно, потому что для меня никого нет. У меня есть змея на душе, даже если я знакомлюсь, я знаю, что в будущем этих людей для меня нет. Да, хочется парочку личностей видеть, но по некоторым причинам я думаю, что это невозможно. В конце концов, я выберу одиночество, выберу ничего ни про кого не знать и не слышать, я выберу исчезнуть с пути каждого. Мой выбор - тишина.

Бывает, что сами мысли «мы могли бы стать хорошими друзьями», «наше общение может долго продлиться» мне противны, просто не ищу близости.