Чистосердечное. Откровенно. Глупо.
Сентябрь 23. На часах 1:55. Мне холодно. И от этого хорошо. Но в то же время липко, это плохо. Гармония, которая не нравится, скажу я вам.


Я слушаю ночных грузчиков, чувствую себя морально голой и смиренной. Первый месяц осени почти прошёл, сначала был дождь, потом тепло и мошки, как отвратительно, как мне нравилось мокнуть, но я это пропустила. Сейчас, поймав тишину и покой, я вспоминаю то, что было вчера или неделю назад, или две недели назад или час. Эти двадцать дней, жалких, совершенно мерзких и грязных, каких ещё поискать, моя тревожность была мне грозным спутником и хорошим врагом. Все это время я не чувствовала себя спокойно, меня пробирало всегда, мои руки тряслись и тело мерзло. На моих руках и шее плотно сжаты ремни, закрепленные уже на самодельную петлю. В какие-то моменты тревога переросла в более жестокое воплощение, мне стало жарко и чувство котла не покидало, я не могла существовать. Я не существовала. Я проживала каждую искру и каждый импульс, которые несли только болезненное непонимание. Паника охватила меня с головы до ног, заморозила, сожгла и разбила вдребезги, оставив там, где мне и место. В пустоте.

С давних пор никакие мучительные мысли не приходили в мою голову. Но. Сентябрь решил вспомнить все. Он оторвал корку и просто вычерпал кровь. Я постоянно думала о смерти, все время, каждый день, каждый час, каждую минуту. Я задумывалась о том, что мне такого сделать, чтобы умереть, каким пойти маршрутом, в какое время, лишь бы напороться на ужас. Это пугает. Были моменты легче, просто хотелось сломать себе что-нибудь и слечь, хотелось упасть в обморок, дойти до совершенно низкого давления, повысить сахар, лишь бы стало отвратительно плохо и была возможность не вставать, не жить ещё один день, это невыносимо. Я стала ненавидеть засыпать, новый день ужасно быстро наступал, тревога и мысли о боли тоже просыпались вместе со мной. Утром я постоянно искала, что может болеть, что сейчас во мне не так, но была только мигрень, мрачная и бьющая по вискам, напоминание себе о живом теле. Страшно. Эти мысли были не просто чем-то закрытым, они были правдивы, я смотрела на нож и хотела затолкать его себе в глотку, смотрела на машины и делала шаги к ним, глядя на бетон, ноги сами норовили согнуться и удариться черепом о твёрдую поверхность, ведь я всегда смотрю себе под ноги. Я ненавижу. Ненавижу до чёртиков. Я только забыла о ненависти к жизни, о смерти, начала ее наоборот бояться, как сентябрь просто вырвал все, что хранило это, все, что так упорно поддерживало меня. Я уязвима.

Вырвать язык, проткнуть челюсть, щеки, вырвать зубы, поцарапать небо. Это самое любимое. Не могу разговаривать. Не могу. Желание молчать преследовало меня постоянно. Замотать рот тряпкой и притвориться немой, больной - вот, что действительно мне хотелось. Не жить, не бороться, даже спрятаться от тревоги не хотелось так сильно, как перестать разговаривать. Утопиться - единственный выход, удовлетворяющий все мои потребности в тот момент.

Мне снились кошмары. Я не могла отличить их от реальности, истерика накрывала меня с головой, жар и отсутствие реальности били по каждому открытому участку. Крики были бы спасением, но кроме как открыть рот и закрыть его, я ничего не смогла. Потеря реальности и сна ощущается как настоящая пытка.

Мне мерзко. Мне так отвратительно. Я не хочу жить в прострации, не хочу видеть свою смерть, не хочу давить на свое тело в надежде сломать что-нибудь. Просто окатите меня холодной водой, посадите в яму, и я пойму, что жизнь все равно продолжается.

Сейчас меня обнимает спокойствие и от ужаса осталось покалывание, а может и нет, может быть, завтра я снова буду смотреть на нож, как на конфету. На машину, как на кота. И сидеть искать в теле боль. Сейчас чисто. Это успокаивает.

А вы знаете о чем штиль? И я нет.

Мой штиль о костях и протезах. Абсолютная тишина всегда граничит с эхом от звука ломающихся костей. Граничит с эхом от ударов железа о непонятные бетонные стены, которые удалось выстроить, но найти им применение пока не удалось. Кости постоянно срастаются обратно. Но быть сломанными они не перестают. Хруст заместо пения птиц, железо о воздух подобно течению и журчанию воды. Штиль пытается уберечь тишину, но бури неизбежны, бежать, падая на железные колени, стирая в кровь живые руки, тоже нормально. Косточки бремчат. Железка скрипит. Это вам не песок и не глина, не титан и не карбон. В арсенале имеется вода, ветер, холод и сугробы снега. Откопать в этих сугробах скелеты проще простого, найти ржавую деталь ещё легче. Оно умерло, оно перестало принадлежать мне, но штиль хранит и то, что забыто и свободно. Тут естественный ландшафт. И неестественно хрупкая душа. Попробуй, потрогай, и весь каркас превратится в труху. Но именно это и делает мою кость живой, а железо ржавым, из-за слез боли и счастья.

Это любовь.

Опарыши

Мне нравится слово «иней». И сам иней я люблю, эта снежная хрупкая нежная корка, роскошь в моих глазах, я люблю рассматривать его на разных поверхностях и вещах, я обожаю ресницы, покрытые инеем, они приобретают сказочный эффект. Иней тихий и чистый. Тронь и окажется, что тот был последний момент, когда ты его видел. Я люблю иней даже больше, чем снег, это невероятный элемент хрупкости в суровой зиме, у меня отдельная любовь к нему. Снежное кружево.

Если бы в этом мире можно было поговорить с чем угодно, то я бы поболтала с часами. Каково это показывать остальным, сколько прошло, что предстоит, каково быть спутником каждого и всего. Если бы часы могли разговаривать, они бы явно напомнили мне, что разговор пора заканчивать. Они всегда говорят нам одно и то же, но это всегда разное для каждого. Каждое тиканье, каждое движение стрелок имеет свой алгоритм, причину, следствие, но оно для меня не так, как для тебя. И если мои часы механические, то они не механические для остальных.

Я напишу но

Я люблю потёртости

Кошки утром.

Погода у нас та ещё покасть, так что ни свет ни заря встань и кости твои начнут трещать от холода, но днем даже лёгкая ветровка покажется натуральным мехом поверх вязаного свитера. Но реальность такова, что выбирать не приходится, опаздывать нельзя, поэтому куртку в руки и вперёд, покрываться мурашками и отсчитывать минуты до прибытия на любимую учёбу. Пока торопишься, видишь таких же красных от холода людей, бегущих по делам, а так как я хожу одним маршрутом всегда, то и людей каждый день вижу одних и тех же. Ничего не меняется на их лицах, может быть, в жизни и да, но руки в карманах тёплой куртки у них всегда. Именно по ним я и понимаю, опаздываю или нет. Но утром помимо людей, проходя многоэтажки, я мельком гляжу на кошек, котов и мелких комочков котят, что утыкаются в бока взрослых хвостатых. Порой они по пять пушистых на одно крыльцо, кто-то на лавочках, за лестницами, в клумбах и на деревьях, только на детской площадке их нет, видимо, от греха подальше. Все они спят, в тени по большей степени, но те, кто выбрал лавки неизменно попадают под тёплые солнечные лучи, спасаясь от холода и, может быть, тумана, кто их знает, поговорить бы с ним, обсудить как им ежедневный туман и непостоянство температуры, не мешают ли им детишки, играющие здесь на горках, качелях, на поле и прочем, думаю, из них отличные собеседники. Иногда так и хочется, никуда не идти, подсесть, поглаживая шерстку, но дрожь от холода напоминает, что нам вообще-то пора. Я люблю холод, кошек утром и жёлтую куртку у женщины, которую каждый день вижу, буквально выходя из дома, не успевая пройти и пары метров. Я люблю мерзнуть, смотреть, как котята жмутся клубочками в бок матери, согревая двоих сразу. Я люблю утро и ушастых.

Дневное тёплое волнение из-за разных маленьких причин ощущается, как течение тока по телу, искорки по пальцам и позвоночнику.

Дневная холодящая тревога из-за разных маленьких причин ощущается, как дрожь, бегущая по телу, и холод, пробивающий на мурашки.

Мне постоянно было холодно. Это всегда уничтожало меня, казалось, я не способна чувствовать тепло. На самом деле, это было единственным состоянием, при котором мне было в пору жить, без внутреннего стеснения, это мы о тесноте, без поиска холодных поверхностей. Внутри меня слишком бушевал пустынный ветер и глаза не видели из-за песка, не видели этого прекрасия холода.

Мне жарко. Это не приносит мне удовольствия, стремление замёрзнуть так и тянет меня куда подальше от тёплой одежды, ненавистных перчаток и шапок, что портят гнездо на голове. Жар служит мне, как стенка, забор перед свободой, это ни черта не круто. На этот раз я не заблудилась, я знаю, что спокойна и это не обманчивое чувство, тепло дискомфортно. Моя душа до одури холодна в спокойствии и тепла в любви, так что тело выбирает холод.

Онемевшие пальцы, ледяная тяжесть в теле, деревянные ступни, «не мой» нос, мокрые глаза, сухие губы, руки в кулаках и, чуть прижатая, голова к шее, к ключицам. Это моё состояние тела. Это мой выбор. И я столько раз выбираю холод, я столько раз ухожу от тепла, я столько раз говорю о своих предпочтениях, что штиль должен быть повешен, окруженный снегом, а его тело должно быть красным и белым, с синими пятнами.

С тех пор как я перестала постоянно думать о всяком разном, то мои мысли стали приходить предложениями и текстами, а не набросками, порой состоящими из пары слов, одного слова, чего хуже — картинкой. Было весело ловить пару штучек букв и додумывать остальное, но хватать кусок оказалось, на удивление, приятнее, как и ожидалось, спокойнее и быстрее.

Это словно глоток свежего воздуха. Привыкание к пустоте. Взгляд. Внутрь. Мысль. Текст. Без страха я могу урвать то, что мне приглянулось. Я могу писать. Это действительно то, что не может не радовать. Не всегда, конечно, но мне для хорошей жизни вредно часто писать. Надо быть сдержаннее, ценить, хранить и класть аккуратно, не портя такую хорошую диковинку. Будь осторожнее, не слишком радуйся изменениям, не клади в корзинку все, что кажется ярким, не каждый текст тебе нужен. Ладно, штиль, будь терпеливее.

Позор.

Смирение.
Свобода.
Воля.

Я приму тебя. Не утруждай себя принимать меня.

Я не ищу себя. Меня нигде нет. Я там, где я хочу. Я там, где другие хотят видеть меня. Да, да, да, свободы нет, возможно, но это не убивает моё стремление к ней. Моя свобода в выборе, моя воля смириться со всем, что даёт мне жизнь. Тишина мне удел. В покое моё спасение. Можно же, помолчать и принять. Ты кричи, не останавливайся. Но право выбора ведь моё, я буду смотреть в пол и молчать, ждать приговора. У меня нет места. Нет ботинок, которые я отдам, чтобы человек понял мой путь. Я босая. В снегу. И каждая снежинка греет меня, не колит мне ступни. И каждый раз отчаяние утопает. Все уходит под воду. Кричи, штиль, сколько хочешь кричи, из воды не выбраться. Вот, вот в чем дело. Звук не то, что спасёт тебя, остановись и всплыви. Тихо. Пойди голой и мокрой по суше, не обтирайся. Стерпи. Терпение - это то, что я выберу. Терпение и смирение. Моя воля умереть. Возродиться. Освободиться.

И что во мне в итоге есть?

Хотите честно? Мне неловко участвовать в обменах каналов. Как будто я насильно прошу читать свои бредни. Меня ломает.

Грязь. Дурость. Уродство. Отвратительна в своём проявлении. В словах лишь глупости. Полная дура. Непоправимая уродка. Жирное тело, противное лицо, маленький жёлтый сухой рот, из которого вылетает хуйня. Ошибка.

Будь убийство и издевательство легальными, вряд ли бы кто-то остановился, ударяя по голове тяжёлым предметом, вряд ли бы сигарету остановили в сантиметре от запястья, асфальт жаль, а эту кожу, этот мерзкий слой жира, синие вены хочется стереть. Никому не нужна. Легче убить. Побить. Избить. Сжечь. Изуродовать. Хотя куда ещё.

Всё представление строится на слизи, душевная вонь, мерзопакостная, тянет блевать, кривая, сальная. Даже тень души выглядит жалко, никаких масок, они смешны. Ничего не изменить. Подтери сопли, слюны, слезы, что ты там ещё можешь из себя выдавить, закатай рука, покажи всю свою уродливость, иди, грязная дура. И лучше бы тебе не показываться никогда.

У меня был комплекс по поводу носа. Потом я поняла, что если его уменьшить, то я буду похожа на уродливую облезлую сову с косыми глазами и маленьким клювом. Мне нравятся все совы, уродливых нет как таковых, но, поверьте, я бы была именно такой, единственной пернатой свиньей среди статных птиц с мерзким и отталкивающим видом. Вы бы испугались меня в темноте, а мое угуканье явно бы осталось следом в ваших ушах. Оставлю свой, не буду пугать людей и очернять птиц.

«ты всем помогаешь, а кто поможет тебе?»

Как бы часто я не слышала эту фразу, она никогда ничего во мне не вызывает. Совершенно ничего. Не. Каких-то мыслей о «подумать о себе». Мыслей о плохих людях, хотя почему они такие, я не понимаю. Помогу я, не помогу, другой поможет, а если никто не поможет, то почему не я. Потому что в ответ мне не сделают этого? А я просила? Вряд ли. Я равнодушна.

Моя помощь идёт от чистого сердца и личного желания, а не из-за каких-то целей, направленных на меня после оказанной помощи. Я стремлюсь помогать людям, поддерживать их, потому что я хочу этого, я люблю людей и верю в них, чуть-чуть да понемножку каждого и в каждого. Мне не нужна помощь, даже если при смерти никого не найдётся, ничего страшного, я сделала все, что хотела, а не то, что должна.

Я не люблю учить людей, ставить на путь, давать "правильные" советы, объяснять как нужно, важно и должно, не люблю я приучать к порядку, личному и общему. Если просят, я скажу, но я никогда не говорю, что мои слова те, что нужны, те, что истины. Я говорю от себя, это и является причиной не любви, я не бог, не мудрец и явно не тот, к кому должны прислушиваться. Но если это так, то ради бога, все скажу и расскажу, остерегу от веры в мои слова, соответственно.

Поэтому.
Если вы ждёте помощи в ответ, это ваше право. Естественно!
Если вы не ждёте, тот же ответ!
Если не оказываете помощь тем, кто вам не ответит взаимной, пожалуйста!
Оказываете всем, сил вам и терпения!
Не всем, не наше дело. И на том спасибо!
Живите свободно, как хотите, только без вреда другим.

И забудьте все, что я сказала. Для вас это неверно.
Это полная, мерзкая чушь. Понятно?

Меня рвёт. Состояние стабильное. Сломано душевное седьмое ребро. В тринадцатой вселенной поставлено психическое расстройство. Диагноз психопат. Хочу поесть иголок и снега, но у вас только грязь и пух. Мерзость.