Во мне нет ничего. У меня болит голова, когда я пытаюсь вытащить из неё хоть какие-то мысли. Пытаюсь вспомнить свое прошлое, найти что-то важное, у меня нет даже догадок. Что такого есть в моей жизни. Зачем я живу, если у меня ничего не откладывается. Какие ситуации послужили опытом, что к чему, почему я не могу понять. Меня пугает пустота, я стараюсь задумываться, но мне пусто, пусто. Что случилось, почему. Мысли обо всем на свете как будто есть, но я пустая абсолютно, это тихо, мне так тихо. Эти слова такие пустые, я пишу чушь, потому что ничего не чувствую и ни о чем не думаю. Это никак. Это ветрено. Это больно. Я не могу что-либо из себя достать, кто я.
Когда я пытаюсь найти мысль, но получаю лишь боль во всём теле, которая ощущается, будто от меня отходят части тела. Вот волна боли в руках, значит не мои, вот в самой голове, ха, уже не моя, вот в груди, личное, но почему-то она моя. Сердце, отстань на минуту, дай поспать, по-человечески прошу.
Чувствую себя немой. Как много порой попадается моему глазу, о чем бы я хотела говорить часами. Я хочу оставлять в этом мире груду слов, говорливых эмоций, громких жестов, но я не могу пересилить себя и не оставлять все в себе и для себя. Иногда я не могу найти подходящие фразы, потому что они далеко, далеко в подсознании. Иногда эмоции не настолько сильные, чтобы им были применимы слова. Может быть, я оправдываю себя. Если хочу, то могу. Если не могу, то и не хочу.
четырнадцать градусов
вечер
ночные грузчики
и я блять счастлив иногда это всё что мне нужно для стабильного состояния
вечер
ночные грузчики
и я блять счастлив иногда это всё что мне нужно для стабильного состояния
Чистосердечное. Откровенно. Глупо.
Сентябрь 23. На часах 1:55. Мне холодно. И от этого хорошо. Но в то же время липко, это плохо. Гармония, которая не нравится, скажу я вам.
Я слушаю ночных грузчиков, чувствую себя морально голой и смиренной. Первый месяц осени почти прошёл, сначала был дождь, потом тепло и мошки, как отвратительно, как мне нравилось мокнуть, но я это пропустила. Сейчас, поймав тишину и покой, я вспоминаю то, что было вчера или неделю назад, или две недели назад или час. Эти двадцать дней, жалких, совершенно мерзких и грязных, каких ещё поискать, моя тревожность была мне грозным спутником и хорошим врагом. Все это время я не чувствовала себя спокойно, меня пробирало всегда, мои руки тряслись и тело мерзло. На моих руках и шее плотно сжаты ремни, закрепленные уже на самодельную петлю. В какие-то моменты тревога переросла в более жестокое воплощение, мне стало жарко и чувство котла не покидало, я не могла существовать. Я не существовала. Я проживала каждую искру и каждый импульс, которые несли только болезненное непонимание. Паника охватила меня с головы до ног, заморозила, сожгла и разбила вдребезги, оставив там, где мне и место. В пустоте.
С давних пор никакие мучительные мысли не приходили в мою голову. Но. Сентябрь решил вспомнить все. Он оторвал корку и просто вычерпал кровь. Я постоянно думала о смерти, все время, каждый день, каждый час, каждую минуту. Я задумывалась о том, что мне такого сделать, чтобы умереть, каким пойти маршрутом, в какое время, лишь бы напороться на ужас. Это пугает. Были моменты легче, просто хотелось сломать себе что-нибудь и слечь, хотелось упасть в обморок, дойти до совершенно низкого давления, повысить сахар, лишь бы стало отвратительно плохо и была возможность не вставать, не жить ещё один день, это невыносимо. Я стала ненавидеть засыпать, новый день ужасно быстро наступал, тревога и мысли о боли тоже просыпались вместе со мной. Утром я постоянно искала, что может болеть, что сейчас во мне не так, но была только мигрень, мрачная и бьющая по вискам, напоминание себе о живом теле. Страшно. Эти мысли были не просто чем-то закрытым, они были правдивы, я смотрела на нож и хотела затолкать его себе в глотку, смотрела на машины и делала шаги к ним, глядя на бетон, ноги сами норовили согнуться и удариться черепом о твёрдую поверхность, ведь я всегда смотрю себе под ноги. Я ненавижу. Ненавижу до чёртиков. Я только забыла о ненависти к жизни, о смерти, начала ее наоборот бояться, как сентябрь просто вырвал все, что хранило это, все, что так упорно поддерживало меня. Я уязвима.
Вырвать язык, проткнуть челюсть, щеки, вырвать зубы, поцарапать небо. Это самое любимое. Не могу разговаривать. Не могу. Желание молчать преследовало меня постоянно. Замотать рот тряпкой и притвориться немой, больной - вот, что действительно мне хотелось. Не жить, не бороться, даже спрятаться от тревоги не хотелось так сильно, как перестать разговаривать. Утопиться - единственный выход, удовлетворяющий все мои потребности в тот момент.
Мне снились кошмары. Я не могла отличить их от реальности, истерика накрывала меня с головой, жар и отсутствие реальности били по каждому открытому участку. Крики были бы спасением, но кроме как открыть рот и закрыть его, я ничего не смогла. Потеря реальности и сна ощущается как настоящая пытка.
Мне мерзко. Мне так отвратительно. Я не хочу жить в прострации, не хочу видеть свою смерть, не хочу давить на свое тело в надежде сломать что-нибудь. Просто окатите меня холодной водой, посадите в яму, и я пойму, что жизнь все равно продолжается.
Сейчас меня обнимает спокойствие и от ужаса осталось покалывание, а может и нет, может быть, завтра я снова буду смотреть на нож, как на конфету. На машину, как на кота. И сидеть искать в теле боль. Сейчас чисто. Это успокаивает.
Сентябрь 23. На часах 1:55. Мне холодно. И от этого хорошо. Но в то же время липко, это плохо. Гармония, которая не нравится, скажу я вам.
Я слушаю ночных грузчиков, чувствую себя морально голой и смиренной. Первый месяц осени почти прошёл, сначала был дождь, потом тепло и мошки, как отвратительно, как мне нравилось мокнуть, но я это пропустила. Сейчас, поймав тишину и покой, я вспоминаю то, что было вчера или неделю назад, или две недели назад или час. Эти двадцать дней, жалких, совершенно мерзких и грязных, каких ещё поискать, моя тревожность была мне грозным спутником и хорошим врагом. Все это время я не чувствовала себя спокойно, меня пробирало всегда, мои руки тряслись и тело мерзло. На моих руках и шее плотно сжаты ремни, закрепленные уже на самодельную петлю. В какие-то моменты тревога переросла в более жестокое воплощение, мне стало жарко и чувство котла не покидало, я не могла существовать. Я не существовала. Я проживала каждую искру и каждый импульс, которые несли только болезненное непонимание. Паника охватила меня с головы до ног, заморозила, сожгла и разбила вдребезги, оставив там, где мне и место. В пустоте.
С давних пор никакие мучительные мысли не приходили в мою голову. Но. Сентябрь решил вспомнить все. Он оторвал корку и просто вычерпал кровь. Я постоянно думала о смерти, все время, каждый день, каждый час, каждую минуту. Я задумывалась о том, что мне такого сделать, чтобы умереть, каким пойти маршрутом, в какое время, лишь бы напороться на ужас. Это пугает. Были моменты легче, просто хотелось сломать себе что-нибудь и слечь, хотелось упасть в обморок, дойти до совершенно низкого давления, повысить сахар, лишь бы стало отвратительно плохо и была возможность не вставать, не жить ещё один день, это невыносимо. Я стала ненавидеть засыпать, новый день ужасно быстро наступал, тревога и мысли о боли тоже просыпались вместе со мной. Утром я постоянно искала, что может болеть, что сейчас во мне не так, но была только мигрень, мрачная и бьющая по вискам, напоминание себе о живом теле. Страшно. Эти мысли были не просто чем-то закрытым, они были правдивы, я смотрела на нож и хотела затолкать его себе в глотку, смотрела на машины и делала шаги к ним, глядя на бетон, ноги сами норовили согнуться и удариться черепом о твёрдую поверхность, ведь я всегда смотрю себе под ноги. Я ненавижу. Ненавижу до чёртиков. Я только забыла о ненависти к жизни, о смерти, начала ее наоборот бояться, как сентябрь просто вырвал все, что хранило это, все, что так упорно поддерживало меня. Я уязвима.
Вырвать язык, проткнуть челюсть, щеки, вырвать зубы, поцарапать небо. Это самое любимое. Не могу разговаривать. Не могу. Желание молчать преследовало меня постоянно. Замотать рот тряпкой и притвориться немой, больной - вот, что действительно мне хотелось. Не жить, не бороться, даже спрятаться от тревоги не хотелось так сильно, как перестать разговаривать. Утопиться - единственный выход, удовлетворяющий все мои потребности в тот момент.
Мне снились кошмары. Я не могла отличить их от реальности, истерика накрывала меня с головой, жар и отсутствие реальности били по каждому открытому участку. Крики были бы спасением, но кроме как открыть рот и закрыть его, я ничего не смогла. Потеря реальности и сна ощущается как настоящая пытка.
Мне мерзко. Мне так отвратительно. Я не хочу жить в прострации, не хочу видеть свою смерть, не хочу давить на свое тело в надежде сломать что-нибудь. Просто окатите меня холодной водой, посадите в яму, и я пойму, что жизнь все равно продолжается.
Сейчас меня обнимает спокойствие и от ужаса осталось покалывание, а может и нет, может быть, завтра я снова буду смотреть на нож, как на конфету. На машину, как на кота. И сидеть искать в теле боль. Сейчас чисто. Это успокаивает.
А вы знаете о чем штиль? И я нет.
Мой штиль о костях и протезах. Абсолютная тишина всегда граничит с эхом от звука ломающихся костей. Граничит с эхом от ударов железа о непонятные бетонные стены, которые удалось выстроить, но найти им применение пока не удалось. Кости постоянно срастаются обратно. Но быть сломанными они не перестают. Хруст заместо пения птиц, железо о воздух подобно течению и журчанию воды. Штиль пытается уберечь тишину, но бури неизбежны, бежать, падая на железные колени, стирая в кровь живые руки, тоже нормально. Косточки бремчат. Железка скрипит. Это вам не песок и не глина, не титан и не карбон. В арсенале имеется вода, ветер, холод и сугробы снега. Откопать в этих сугробах скелеты проще простого, найти ржавую деталь ещё легче. Оно умерло, оно перестало принадлежать мне, но штиль хранит и то, что забыто и свободно. Тут естественный ландшафт. И неестественно хрупкая душа. Попробуй, потрогай, и весь каркас превратится в труху. Но именно это и делает мою кость живой, а железо ржавым, из-за слез боли и счастья.
Мой штиль о костях и протезах. Абсолютная тишина всегда граничит с эхом от звука ломающихся костей. Граничит с эхом от ударов железа о непонятные бетонные стены, которые удалось выстроить, но найти им применение пока не удалось. Кости постоянно срастаются обратно. Но быть сломанными они не перестают. Хруст заместо пения птиц, железо о воздух подобно течению и журчанию воды. Штиль пытается уберечь тишину, но бури неизбежны, бежать, падая на железные колени, стирая в кровь живые руки, тоже нормально. Косточки бремчат. Железка скрипит. Это вам не песок и не глина, не титан и не карбон. В арсенале имеется вода, ветер, холод и сугробы снега. Откопать в этих сугробах скелеты проще простого, найти ржавую деталь ещё легче. Оно умерло, оно перестало принадлежать мне, но штиль хранит и то, что забыто и свободно. Тут естественный ландшафт. И неестественно хрупкая душа. Попробуй, потрогай, и весь каркас превратится в труху. Но именно это и делает мою кость живой, а железо ржавым, из-за слез боли и счастья.
Мне нравится слово «иней». И сам иней я люблю, эта снежная хрупкая нежная корка, роскошь в моих глазах, я люблю рассматривать его на разных поверхностях и вещах, я обожаю ресницы, покрытые инеем, они приобретают сказочный эффект. Иней тихий и чистый. Тронь и окажется, что тот был последний момент, когда ты его видел. Я люблю иней даже больше, чем снег, это невероятный элемент хрупкости в суровой зиме, у меня отдельная любовь к нему. Снежное кружево.
Если бы в этом мире можно было поговорить с чем угодно, то я бы поболтала с часами. Каково это показывать остальным, сколько прошло, что предстоит, каково быть спутником каждого и всего. Если бы часы могли разговаривать, они бы явно напомнили мне, что разговор пора заканчивать. Они всегда говорят нам одно и то же, но это всегда разное для каждого. Каждое тиканье, каждое движение стрелок имеет свой алгоритм, причину, следствие, но оно для меня не так, как для тебя. И если мои часы механические, то они не механические для остальных.
Кошки утром.
Погода у нас та ещё покасть, так что ни свет ни заря встань и кости твои начнут трещать от холода, но днем даже лёгкая ветровка покажется натуральным мехом поверх вязаного свитера. Но реальность такова, что выбирать не приходится, опаздывать нельзя, поэтому куртку в руки и вперёд, покрываться мурашками и отсчитывать минуты до прибытия на любимую учёбу. Пока торопишься, видишь таких же красных от холода людей, бегущих по делам, а так как я хожу одним маршрутом всегда, то и людей каждый день вижу одних и тех же. Ничего не меняется на их лицах, может быть, в жизни и да, но руки в карманах тёплой куртки у них всегда. Именно по ним я и понимаю, опаздываю или нет. Но утром помимо людей, проходя многоэтажки, я мельком гляжу на кошек, котов и мелких комочков котят, что утыкаются в бока взрослых хвостатых. Порой они по пять пушистых на одно крыльцо, кто-то на лавочках, за лестницами, в клумбах и на деревьях, только на детской площадке их нет, видимо, от греха подальше. Все они спят, в тени по большей степени, но те, кто выбрал лавки неизменно попадают под тёплые солнечные лучи, спасаясь от холода и, может быть, тумана, кто их знает, поговорить бы с ним, обсудить как им ежедневный туман и непостоянство температуры, не мешают ли им детишки, играющие здесь на горках, качелях, на поле и прочем, думаю, из них отличные собеседники. Иногда так и хочется, никуда не идти, подсесть, поглаживая шерстку, но дрожь от холода напоминает, что нам вообще-то пора. Я люблю холод, кошек утром и жёлтую куртку у женщины, которую каждый день вижу, буквально выходя из дома, не успевая пройти и пары метров. Я люблю мерзнуть, смотреть, как котята жмутся клубочками в бок матери, согревая двоих сразу. Я люблю утро и ушастых.
Погода у нас та ещё покасть, так что ни свет ни заря встань и кости твои начнут трещать от холода, но днем даже лёгкая ветровка покажется натуральным мехом поверх вязаного свитера. Но реальность такова, что выбирать не приходится, опаздывать нельзя, поэтому куртку в руки и вперёд, покрываться мурашками и отсчитывать минуты до прибытия на любимую учёбу. Пока торопишься, видишь таких же красных от холода людей, бегущих по делам, а так как я хожу одним маршрутом всегда, то и людей каждый день вижу одних и тех же. Ничего не меняется на их лицах, может быть, в жизни и да, но руки в карманах тёплой куртки у них всегда. Именно по ним я и понимаю, опаздываю или нет. Но утром помимо людей, проходя многоэтажки, я мельком гляжу на кошек, котов и мелких комочков котят, что утыкаются в бока взрослых хвостатых. Порой они по пять пушистых на одно крыльцо, кто-то на лавочках, за лестницами, в клумбах и на деревьях, только на детской площадке их нет, видимо, от греха подальше. Все они спят, в тени по большей степени, но те, кто выбрал лавки неизменно попадают под тёплые солнечные лучи, спасаясь от холода и, может быть, тумана, кто их знает, поговорить бы с ним, обсудить как им ежедневный туман и непостоянство температуры, не мешают ли им детишки, играющие здесь на горках, качелях, на поле и прочем, думаю, из них отличные собеседники. Иногда так и хочется, никуда не идти, подсесть, поглаживая шерстку, но дрожь от холода напоминает, что нам вообще-то пора. Я люблю холод, кошек утром и жёлтую куртку у женщины, которую каждый день вижу, буквально выходя из дома, не успевая пройти и пары метров. Я люблю мерзнуть, смотреть, как котята жмутся клубочками в бок матери, согревая двоих сразу. Я люблю утро и ушастых.
Дневное тёплое волнение из-за разных маленьких причин ощущается, как течение тока по телу, искорки по пальцам и позвоночнику.